Наскоро обвязав шею шарфом и накинув на плечи телогрейку, Юта выскочила в сени.

- Кто там?

Теперь при стуке в любой дом задают один и тот же вопрос.

- Я. Можно к вам?.. - нерешительно отозвался за дверью приглушённый женский голос.

Юта выдвинула холодный, как лёд, засов, но дверь, как она ни дёргала за такую же холодную ручку, отворить не смогла.

- Замёрзла… Нажимайте оттуда! Сильнее! Сильнее!.. Вот так!

Наконец дверь со скрипом распахнулась, и Юта увидела девушку, закутанную в серый шерстяной платок так, что открытыми были только острый вздёрнутый нос да ресницы, длинные, заиндевелые, будто нарисованные мелом. И платок был разрисован мелом, особенно в том месте, где он прикрывал рот, и поднятый воротник шубы, и валенки…

В сени хлынул холод.

- Вы к кому? - спросила Юта, но, внезапно почувствовав озноб, ответа ждать не стала. - Заходите!

Девушка, шаркая ногами, прошла в переднюю и устало опустилась на скамейку, приставленную к печке.

Юта остановилась у двери, переспросила:

- А вы к кому?

Девушка не ответила и, как показалось Юте, хихикнула. Потом она опустила воротник, медленно стащила с ярко-розовых, одеревеневших рук варежки и, бросив их на лежанку, стала развязывать платок.

- Нет ли у тебя чашки горячего чаю? - спросила девушка, скидывая платок с головы.

- Таня? Ура! - узнав Таню Беляеву, закричала Юта и бросилась её целовать. - Ой, у тебя нос как ледышка! Ты озябла. Надо горячих щей, а потом на печку, там даже жарко.

- На печку не полезу, а щей хорошо бы.

- Сейчас! - Юта сбросила с себя телогрейку и шарф и на одной ноге поскакала на кухню.

Скоро оттуда донеслись лязг заслонки, стук ухватов.

- Ты к нам насовсем, Таня?

- Может быть…

- Ой, как хорошо! Тут так скучно! Девчонок совсем и нет. А мальчишки… что с ними говорить. Уж лучше с Волной. Знаешь, какая она умная! Всё понимает, даром что лошадь. А я знаешь как научилась ездить верхом? Почти как тот цыганёнок Мишка, помнишь? Только в седло сажусь чуть-чуть плохо. Дедушка говорит, что я ловкая, да не хватает у меня силёнок. Ничего… Последний раз я села совсем даже не плохо, только дедушка не очень-то хвалить любит… Хочешь, я и тебя научу? И совсем и не трудно. Правда, один разок я грохнулась. А я и не виновата… Мальчишки стегнули лошадь, она рванулась, я и не удержалась. Попробуй-ка, когда неожиданно…

Первую ложку щей Таня схватила с такой жадностью, что обожглась и поперхнулась. Кашляла она до слёз, кашляла и одновременно смеялась - вдруг ей стало тепло, весело, хорошо. Засмеялась и Юта.

- Побегу на завод, скажу нашим!

- Куда? Обожди! - Таня бросила ложку и, выскочив из-за стола, загородила Юте путь к двери. - Разве можно так… сразу? - И вдруг решительно заявила: - Я одна тут не останусь!

- Я же сейчас вернусь, - опешила Юта и присела на табуретку.

Таня улыбнулась, снова села за стол.

- Ты хоть расскажи, как вы тут живёте. Как Варвара Васильевна? Здорова?

- Все здоровы. Работаем на заводе. И я тоже… - Юта на миг замялась. - Это так… надо. Ты не думай…

- А немцы как? Лютуют?

- Вчера в соседней деревне у многих коров позабирали. Одну бабушку схватили за то, что она не хотела отдавать свою корову. Только у нас пока не лютуют. Которые караулят завод, меняются каждый день. Приезжают из райцентра на машине и отсюда уезжают на машине. В деревню заходят редко. Павел Петрович говорит, что комендант, наверно, не велел солдатам баловаться у нас. Комендант нажиться хочет, вот и… заграбастал завод и считает его своим. Он раза два сам тут был… Да! Ты знаешь, кто этот комендант? Тот фон-барон, который цыган расстрелял.

Не отрываясь от тарелки, Таня спросила:

- Ты говорила о Павле Петровиче. Кто он?

- Был учителем, а сейчас на заводе конюхом… Хороший. Вчера о Ленинграде рассказывал. Там голод, блокада…

- Я бы послушала…

- Ой, я болтушка! - спохватилась Юта и таинственно зашептала: - Ты никому не.говори, о чём я тут болтала. Ты же своя… Ну, я побегу на завод. Скажу нашим - и обратно.

Таня усмехнулась:

- Ты тоже там не очень-то обо мне рассказывай.

- Тёте Варе можно?

- Можно.

- А дедушке?

- Тоже можно.

- А Павлу Петровичу?

- Если, как ты говоришь, он хороший, то можно.

Через минуту Юта бежала, размахивая руками и весело насвистывая, по дороге к заводу.

Неожиданно она остановилась. Насупила брови и прервала свист.

Около полосатой будки, пристроенной к заводским воротам, блестела чёрным лаком машина. Из неё выходил майор Зимлер в сероватом пальто с поднятым каракулевым воротником. Навстречу майору вылетел из будки длинный сержант - старший в охране. Юта знала его. Она решила было повернуть обратно, как вдруг увидела свою Волну.

Некрупная, вороной масти лошадь пулей выскочила из конюшни и, взрывая копытами снег, помчалась вдоль забора.

«Зачем её выпустили?» - с недоумением подумала Юта и, забыв о Зимлере, бросилась к заводским воротам.

В этот момент майор и сержант вступили на территорию завода и, с любопытством взглянув на красивую лошадь, направились к первой конюшне, справа от которой стоял кирпичный дом, построенный под склады и канцелярию.

А Волна неожиданно шарахнулась в сторону от забора, пронзительно заржала и ринулась прямо на немцев; то ли она почувствовала приближение хозяйки, то ли на свежей, морозной воле сердце молодое взыграло - узнаешь разве! - только поскакала она во весь опор к заводским воротам, вскинув голову и выпуская клубы пара из возбуждённо раздувшихся розовых ноздрей.

Майор какое-то время постоял в нерешительности, потом суетливо вытащил из кармана брюк пистолет и дважды выстрелил в воздух.

В этот момент Юта вбежала в заводской двор. Она вихрем пронеслась мимо майора и, дико крикнув: «Волна!» - устремилась навстречу лошади.

Волна ответила ей заливистым ржанием. Покачивая головой, словно виноватая, она подбежала трусцой к Юте и ткнулась холодными губами в её руки.

Из конюшен на шум повыскакивали люди и, озадаченно переглянувшись, остались стоять на месте: им было неизвестно, что тут произошло.

Из кирпичного дома бойко вынырнула маленькая фигурка Николая Алексеевича. На ходу застёгивая пальто, он побежал прямо по снежной целине, минуя тропинку, протоптанную от конюшни до дома.

Майор Зимлер, убрав пистолет, подошёл к Юте и вдруг неестественно захохотал.

Девочка не обернулась на этот хохот; она теребила пышную гриву укрощённого коня и чуть притрагивалась губами к его полузакрытым глазам, а конь, покорно склонив голову, помахивал пушистым хвостом и хрупал сухарь.

- О! Русская Орлеанская Дева! Моя жизнь принадлежит вам, мадемуазель! - воскликнул Зимлер и вновь громко рассмеялся.

Подбежал Николай Алексеевич.

- Ты здесь?! - обратился он к Юте. - Почему ты не дома?

- Храбрая мадемуазель спасла меня от неминуемой гибели, - произнёс Зимлер. - Позвольте узнать ваше имя, мадемуазель?

Юта, ни слова не говоря, повела Волну к конюшне.

Вечером пришёл Павел Петрович. Увидев незнакомую девушку в очках, сидевшую у окна, с порога поздоровался.

- Раздевайтесь, Павел Петрович, - предложила Варвара Васильевна и спросила: - Где же Николая Алексеевича оставили?

- Майор увёз в комендатуру. Дела какие-то. Скоро вернётся. Меня послал предупредить, чтоб не беспокоились. - Павел Петрович всё ещё продолжал стоять у порога.

- Да вы раздевайтесь. Чайку попьём. До дому-то не близко. Замёрзнуть можно.

- Коли угостите чайком, так и быть, разденусь. - Павел Петрович скинул пальто и шапку и, потирая широкие ладони, подошёл к столу. - Что это за гостья у вас?

- Таня. Таня Беляева, - сказала Таня и внимательно посмотрела в добрые глаза Павла Петровича.

- Ученица моя, - объяснила Варвара Васильевна. - Без малого шестьдесят километров прошла, в такой-то морозище! Мы же, когда немцы цыган расстреляли, вместе были. Звала я её тогда с собой, да она к тётке захотела. А теперь вот пришла. Адрес я ей тогда дала. Нашла. Не заблудилась.