Юта несколько раз была на своей «почте», приносила оттуда письма, пачки листовок и сводок Совинформбюро, но Мишку больше не видела.

Немало листовок и сводок разносили заводские парни и девушки по близлежащим деревням, но большая часть их передавалась в городок - Таня и Юта ухитрялись проносить их в корзинах, сумках, кошёлках до дома Нади Боковой, которая работала киоскёром и распространяла листовки и сводки среди населения.

Немцы заметно тревожилиеь: в округе появились партизаны. О появлении их говорили не только листовки и сводки. В деревне Федино группа вооружённых людей уничтожила немецкий конвой и освободила девушек, которых гитлеровцы собирались угнать в Германию. Какой-то смельчак подложил мину под сильно охраняемый мост через реку Ситню и подорвал его. Двое неизвестных с автоматами помогли бежать из-под стражи рабочим, насильно мобилизованным на строительство шоссейной дороги. Кто-то поджёг трикотажную фабрику в городке.

Немцы усилили охрану завода.

В пустой избе, расположенной на краю деревни, недалеко от завода, поселились два полицая - Федька Клубень и заросший клочковатой щетиной субъект неопределённого возраста. Никто не знал ни фамилии, ни имени этого субъекта. Деревенские девчонки дали ему кличку: «Псина». Это, наверно, потому, что от него всегда несло чем-то противным, и потому, что он не говорил, а рычал, еле разжимая зубы, как злая собака: «Сударь! (или: «Сударыня!») Вы представляете, с кем разговариваете?»

Федьку и щетинистого субъекта немцы прислали для поддержания «нового порядка». Порядок в деревне действительно как-то сразу изменился: вечерами полицаи шатались по улице, задирая прохожих, в любое время дня и ночи они без стеснения вторгались «для проверки» в дома; хозяйки жаловались, что у них стали пропадать куры и даже яйца из гнёзд.

Нередко в гости к полицаям приходил Максим Воронов, и тогда в избе на краю деревни допоздна раздавались пьяные заунывные песни.

Однажды утром Максим, опохмелившись у своих приятелей, заявился на завод. Не найдя Николая Алексеевича в управлении, он направился к конюшням и здесь встретил Юту.

- А-а-а! Маленькая хозяйка! - насмешливо протянул он, потом спросил: - Николая Алексеевича не видела?

- Дедушка в городке.

- Ну и отлично! Значит, лошадей покажешь ты!

- Почему я должна показывать вам лошадей?

- Да потому, что мне майор приказал проверить и доложить. Ясно?

- Дедушка придёт, тогда…

- А я не желаю ждать вашего дедушку! Ясно? - повысил голос Максим.

Подошли рабочие.

- Вот он хочет проверить лошадей, - обратилась к ним Юта.

- Ну что ж, - сказал Павел Петрович, - хочет, пусть проверяет… Пошли, мы покажем.

Максим недовольно пробубнил что-то себе под нос и поплёлся за рабочими. Подойдя к первому стойлу, он нацепил на нос очки.

- Тэк-с… Перед нами некоторым образом конь… - произнёс Максим, выпятив вперёд брюхо. - Одним словом, лошадь. Сейчас мы посмотрим…

Рабочие стояли поодаль, глядели на Максима исподлобья.

- «Волна», - прочитал Максим на табличке, прибитой к стойлу. - Ха-ха!.. Волна!.. - Он проделал растопыренной ладонью волнообразные движения в воздухе и, совсем развеселившись, фальшиво пропел: - «И за борт её бросает в набежавшую волну…» Трижды ха-ха!.. - Максим снова поднял глаза на табличку: - «Масть - вороная». Вороная… Одним словом, чёрная… «Чёрный ворон, я не твой…» «Кобылица»… Ясно. «Возраст - три года»… Ха-ха!.. Совсем младенчик…

Нет, Мла-ден-чи-ха… Трижды ха-ха!.. А такая большая дура.

- Она не дура! - вспыхнув, крикнула Юта.

Подскочив к дверце стойла, она машинально щёлкнула вадвижкой. Максим отступил от стойла.

- Не открывай! Пусть будет по-твоему: не дура. Лошадка паинька…

Юта презрительно улыбнулась.

Следующей лошадью Максим подробно не интересовался: подошёл к стойлу, прочитал вслух табличку и зашагал дальше. А потом и таблички стал читать не все.

- Лошадь на месте - всё в порядке…

Рабочие следовали за ним.

У Павла Петровича полегчало на сердце: если Максим будет так торопиться, то подмены Орлика не заметит.

Однако перед стойлом Орлика, последним в конюшне, Максим вдруг остановился, упёрся долгим взглядом в табличку, потом перевёл взгляд на помахивающую хвостом кобылицу. Павлу Петровичу показалось, будто Максим слишком внимательно и как-то подозрительно смотрит на лошадь. Он и Юта тревожно переглянулись.

- «Орлик. Гнедой»… - наконец сказал Максим и повернулся к рабочим. - Сивка… Бурка… А тут гнедой. Что такое гнедой?

- Вот гнедой! - ответила Юта и кивнула головой в сторону серой кобылицы. - Бывают ещё каурые…

- Каурые? - переспросил Максим. - Хм!.. Каурые… Не видел.

- Этакие рыжеватые, - пояснила Юта.

- Ах, рыжеватые? Тогда видел. - Максим снял очки, сунул их в карман, потом быстро, не оглядываясь, пошёл к дверям.

На пороге он обернулся:

- До свиданья. Дня через два приедет сам проверять. Вместе с ветеринаром.

Максим ушёл.

- Табличку-то старую оставили. Горе-конспираторы? - заметил кто-то. - Сменить надо.

- Ветеринар будет проверять по книге, - сказал Павел Петрович и подумал, что Орлика надо завтра же возвратить на место, иначе будет худо.

Утром Юта собиралась в путь.

Ей нужно было дойти до озера Длинного, в районе которого расположился партизанский отряд дяди Коли, и через местного рыбака Антипыча получить от партизан Орлика. А до озера было километров двадцать.

Взглянув в окно, Варвара Васильевна недовольно покачала головой:

- Небо хмурится. Не задождило бы… Достань-ка, Ютик, свою кофту. Где она у тебя? Да платок возьми.

- Жарко будет, тётя Варя, - начала было противиться Юта.

- Не жарко, а в самый раз. Доставай, доставай! Простудишься - потом отвечай за тебя! - потребовала Варвара Васильевна.

Юта подчинилась.

Перед дорогой посидели полминуты молча.

Так же молча встали.

Худенькая девочка в шерстяной кофте и короткой юбке деловито шагнула к двери, на пороге внезапно обернулась и на прощанье помахала Варваре Васильевне рукой.

Когда дверь захлопнулась за Ютой, Варвара Васильевна опустилась на табуретку. Что-то сильно кольнуло в сердце…

Юта прошла половину дороги, и ей захотелось отдохнуть да поесть пирожков, что напекла утром тётя Варя и положила в маленькую берестяную корзиночку.

Юта свернула с дороги в березнячок, за которым виднелись травянистые холмы, сняла кофту и села в тени…

Пирожки были вкусные, душистые…

Отдохнула. Поднялась. Взяла кофту и случайно сунула руку в карман. Нащупала что-то шелковистое. Вынула из кармана да так и ахнула. Это был её пионерский галстук. Кумачовый, почти новенький, купленный мамой накануне отъезда к Варваре Васильевне.

Юта бережно развернула галстук, разгладила его, несколько раз примерила и даже потёрлась о него щекой.

И вспомнился ей Ленинград, школа на Васильевском острове, пионерская линейка в длинном светлом коридоре, а ещё костёр в Мельничьих Ручьях, на берегу тихого озерка, с песнями, плясками…

На душе было тоскливо. Где-то вы сейчас, мои подружки?..

В этих воспоминаниях дорога прошла незаметно. Когда солнце поднялось совсем высоко, из-за леса неожиданно показалось голубое озеро, по берегу которого далеко протянулась большая деревня.

В деревне Юте пришлось задержаться часа на три, пока Антипыч, оказавшийся, к её изумлению, пятнадцатилетним мальчишкой, не привёл от партизан Орлика, на котором было новое отличное седло.

Обратный путь казался Юте чем-то вроде прогулки. Орлик, давно не пробовавший свои силы в быстром беге, видимо, решил поразмяться: переходил на галоп и даже пускался в карьер, так что Юте приходилось не подгонять, а сдерживать разрезвившегося коня.

Подъехав к небольшой деревеньке, от которой оставалось всего километра три до дома, Юта остановилась. С утра деревенька казалась совсем пустынной, а сейчас по ней сновали немецкие солдаты. Под громадными клёнами, в зелени которых утопала деревенька, стояли седые от пыли автомашины, мотоциклы.