В одиннадцать часов он запер кабинет, не стал терять времени на обед в заводской столовой и в половине двенадцатого сел на автостанции во флайский автобус. Он знал, что придется пожертвовать и субботой, и воскресеньем, вероятно, и отпуском, но был в состоянии и подсчитать, что один год принесет столько, сколько пять обычных лет.

При виде знакомого фронтона дачи он спустился с небес на землю. Мысли о каторге, которую он здесь отбыл, о каторге, которая еще ждет, когда он начнет подключать воду, и, сверх того, обещанный им монтаж центрального отопления отняли у него последнюю решимость. Он переоделся и, окончательно упав духом и обессилев физически, не способный на сколько-нибудь значительное напряжение сил, спустился в подвал. Установил второй и третий насосы, ободрав при этом до крови пальцы, пробил отверстия и зажег пламя сварочного аппарата.

Еще десять таких рабочих дней — и конец, пульсировало у него в ушах, когда он сражался один на один с арматурой в едком, удушливом дыму. А недостающие десять тысяч можно одолжить и в банке. Выплату кредита мы даже не почувствуем, Петр же пусть отвалит коммуналке пятьдесят тысяч за отопление. Мне на это плевать! Чем раньше кончу, тем лучше, потому что я уже не могу видеть ни этой дачи, ни Петра, ни Регины. Пережитки прошлого в самой гуще современного города. Маленькое сообщество с огромными капиталовложениями и еще большими загадочными прибылями. Я не могу никого видеть, меня с души воротит от всего!

Нужно придумать и месть для Петра. Отомстить, чтобы потом начисто забыть. Разумеется, в рамках приличия. И с глазу на глаз. Когда я добьюсь всего, эту дачу буду обходить стороной.

Приняв такое непоколебимое решение, Камил стал смотреть на заходящее солнце. Воздух был по-весеннему чист, звенел от птичьих голосов. Он отбросил уже тридцатую выкуренную в этот день сигарету (в Гневине к ним прибавится еще двадцать), когда из зелени луга вынырнул блестящий хромированный бампер автомобиля — такой же будет у меня через неделю — и из него вышла Регина.

— Что, испугался, Камил? — Она вызывающе засмеялась, но очевидная готовность пойти на легкое сближение уже не волновала его.

Две роскошные ночи в Ходове попросту стерли тебя, принцесса. Ведь со своими навязчивыми мыслями о неполноценности твоего досточтимого супруга выглядишь ты убогой и невменяемой, а сожалеть и сочувствовать я на этот раз не настроен.

— Вовсе нет, мне отец слишком поздно сказал, что в субботу мы поедем к нашим. Я не предвидел этого.

— Иными словами, давление папаши спасает от развала неудавшееся супружество, — произнесла жеманно Регина и злобно усмехнулась.

— Напротив. Я поехал туда с радостью.

— Ах, Камил, Камил. Таким мужчинам, как ты, не пристало жениться, — вздохнула Регина, и в ее тоне сквозило желание польстить ему.

— Я ее люблю. Вероятно, это звучит банально, но это правда.

— Возможно. Особенно если не видишь ее две недели кряду. Неделю назад ты мне говорил что-то другое. Чего тебе здесь не хватает?

— Не знаю. — Он задумчиво смотрел на вершину противоположной горы, освещенную красным предзакатным солнцем.

Проснуться теплым ясным утром. На траве роса, на небе ни облачка. Часовая прогулка. Природа околдована солнцем. Шумное дыхание и приятная бодрящая усталость. Завтрак и трубка на террасе. Однако где это в городах гнездятся птицы?

— Я должен был бы отсюда уходить.

— Куда?

— На работу и к ним.

— Она бы уехала из города. И ты скоро забыл бы ее. Тебе это не приходило в голову?

— Об этом я не подумал, — ответил Камил машинально, все еще захваченный мыслью о жизни на даче в горах. Сколько бы осталось у Регины после развода? Тысяч сто? На первый год их бы хватило. А потом? Один роман в год среди этого великолепия означал бы преступную леность.

Он опомнился. О чем мы тут болтали? Недели не прошло, как я спал со Зденой.

— Ты сделаешь, что просил тебя Петр? — спросила Регина.

— Вероятно. Почему ты спрашиваешь?

— Я с ним разведусь, когда все будет готово. Может быть, ты работаешь для самого себя.

Он с сомнением хмыкнул.

— Трудно сказать. Я бы побоялся тебе поверить. Появись кто-нибудь другой, и мне придется отваливать.

— Я не такая. На самом деле.

— Пора ехать вниз.

— Хочешь вести машину?

— Ну что ж, потренируюсь.

Камил запер дачу. Вся долина уже потонула во мгле. Только гребень плотины, невидимый отсюда днем, освещал небо двумя мерцающими полосками.

Не предлагая Регине руки, Камил осторожно спустился по лестнице. Через секунду она стояла рядом с ним, подавая ключик от автомобиля.

— За эту машину Петр заплатил сорок тысяч. Сейчас ему дали бы за нее самое большее шестьдесят, — произнесла она с ударением.

— Восемьдесят пять, — поправил ее Камил и опустился на мягкое кожаное сиденье. Не пройдет и недели, я вот так же сяду в собственную машину. В самую мощную машину, какую только можно увидеть на наших дорогах. На Карловарском шоссе выжму сто семьдесят. А чего только она не сулит! В понедельник выехать на работу, как на прогулку, поставить автомобиль перед заводоуправлением на зависть сотням зевак, идущим на обед, на глазах всего предприятия, где первый заместитель ездит на «шкоде». Из узенького промежутка между машинами вытеснить ничтожный синий «Фиат-850» доктора Павла Крауса, нажать педаль акселератора и по мощеной дороге вокруг шахты «Победоносный февраль» на ста сорока километрах обогнать хрупкий «жигулик» Рихарда Марека, повернуть руль от главной улицы к кафе «Гневин», скрипя тормозами, встать ка площадке для паркования, так что бампер машины легко коснется бетона. И в пику Михалу после выступления увезти самую несговорчивую девицу за город, благопристойно поговорив с ней, высадить ее, несолоно хлебавшую и удивленную всем происшедшим, потом остановиться перед домиком Разловых и недоверчивой Здене показать водительские права с моим именем. Поедем домой, моя любовь, в обрницкую квартиру, которую в недалеком будущем мы заменим виллой и великолепной дачей где-нибудь поближе к небу…

— Сколько выжимаете? — спросил он посреди серпантина.

— Самое большее сто тридцать, но тут он уж может развалиться.

Впервые ему не понравилось отвращение Регины ко всему, что было собственностью Петра. На литвиновском перекрестке он свернул направо, прочь из города, и на двух километрах нового широкого шоссе, ведущего в Гамр, загнал стрелку спидометра за цифру 150.

— Этот автомобиль должен давать сто семьдесят, — сказал он хмуро, как бы обвиняя Регину в преднамеренном обмане.

— Ты хочешь убить меня.

— Я хочу знать, на что он способен.

— Камил, не покупай эту машину. Ты ведешь себя как мальчишка. Подумай хорошенько.

— Я уже все хорошо продумал. Я хочу машину. Не понимаю, почему это так тебя удивляет. У самой всего навалом, для тебя не проблема взять в банке или просто из стола сто тысяч и отправиться, например, за «рено». У меня будет первая машина в жизни. И я потрачу на нее все деньги, все, до последней кроны, да еще тебе подведу воду на дачу, а возможно, и центральное отопление. Ты только приобретаешь, а для меня это ва-банк.

— Какой ты злой, Камил.

— Я говорю тебе то, что есть.

— Опять ты не хочешь меня понять, — продолжала Регина, но Камил ее не слушал, поглощенный образом самого себя за рулем своего, собственного своего автомобиля. Полные канистры и бак предоставляли утешительную возможность бегства. Захлопнуть дверцу, включить мотор и бесшумно умчаться куда глаза глядят. При полном баке и двух канистрах промчу «non stop»[4] всю республику за несколько часов. Радиоприемник, пепельницы в спинках кресел, постельное устройство. Солидный дом на четырех колесах. А в случае, если начнется какое-нибудь светопреставление, уложу в огромный багажник и на просторные задние сиденья все, что меня привязывает к жизни, и — прочь, прочь в тот мир, который не будет уничтожен…

— Господа, через неделю я привезу показать вам одну телегу. Обойдется мне без малого в сто бумаг, вы рты разинете, — похвалился он в перерыве перед всем ансамблем.