— Ну как мотор? Блеск? — поинтересовался Пепа, проглотив кусок.

— Да что толковать. Сто семьдесят в час. Сам понимаешь, восемьдесят лошадей в упряжке, — восторженно излагал Камил, но Алена вдруг ткнула его локтем.

— Прямо по курсу — истребитель, — язвительно процедила она.

Камил поглядел на дверь и перестал жевать. На пороге стояла Здена, за нею доктор Краус… Словно она его любовница, мелькнуло у Камила, и он явственно ощутил судорожное подергивание лица. Еще кивает в знак приветствия. Отчаянная наглость. Самая что ни на есть провокация. Выламывается на виду у всех перед посторонним мужиком. Эти ути-ути наверняка уже сплетничают, приплетая и постель. А я торчу тут как идиот.

Телячья отбивная вдруг стала жесткой, картошка слипалась комьями, которые Камил впопыхах запихивал в рот, скорее из страха, как бы не грохнуть посудой, чем торопясь утолить голод или аппетит, и, даже не попрощавшись с Пепой, вышел из столовой. На лестнице ему едва не сделалось дурно. Я встретил пижона, который ухлестывает за моей женой, и не набил ему морду.

Оскорбленное мужское самолюбие — мощнейший импульс необдуманных поступков; Камил, терзаемый мыслью о том, как Павел обнимает Здену, шагал в свой отдел, рисуя мучительные сцены, одну ужаснее другой.

Он и Здена. Здена рухнула на порог и умоляет — не уходи. Здена — грешница, просит о милосердии, он — суров и непреклонен. И что это за ночные дежурства? Целыми часами они сидят там вдвоем. Собери чемоданчик и — катись! Но девочка останется со мной, потому что ты первая сказала семье «адье»… «Прощай и платочек…»[5]

Обеденный перерыв. Люди спешат в столовую: парочками и группками, мужчины и женщины, редко кто с мужем или с женой, просто идут вместе приятели или коллеги, может быть, потому лишь, что у них совпал обеденный перерыв. Все это Камил знал, но те болтушки «из лабры́» совершенно недвусмысленно дали понять, что они полагают на сей счет. Эти экспертки по части слухов и сплетен выражают общее мнение. А общее мнение, в конце концов, куда важнее реального положения вещей.

Томительные мгновения зреющей решимости. Все разбито. Этот безумный предмайский день не вычеркнуть из памяти. Собственно, что у меня за жена? Что для нее вообще имеет значение?

Камил снял трубку телефона, решительно набрал номер; на другом конце провода долго не отвечали, и это лишь подогрело желание смертельно оскорбить Здену. И хотя у Камила были заготовлены совсем другие слова для выражения небрежного приветствия и разрыва одновременно, у него достало сил лишь на жалкую неприязненную иронию.

Швырнув трубку на вилку аппарата и тем несколько сняв напряжение, Камил поднялся. Слабо это вышло, слабо. Никуда не годный спектакль. Позвонить еще раз? Ерунда, бессмыслица.

Выпив крепкого черного кофе, Камил наспех и кое-как накатал четыре страницы перевода и в начале четвертого через главный выход прошел на стоянку. Несколько минут спустя, даже не подождав Здены, он вырулил за линию стоянки и лихо притормозил у главного шоссе, как мотоциклист перед въездом на стадион.

Дома он начал готовиться к разговору со Зденой, подбирал выражения, шлифуя их до полного совершенства, прибег к холодной иронии и убийственной категоричности, клеймил жену позором и презрением. Это была филигранная работа, а Здена все не шла и не шла…

Внезапно его охватило беспокойство и неодолимый страх. А если она уверена, что может прожить одна? Что, если Павел предложил ей прибежище? У него квартира, машина, солидные заработки… Он в состоянии дать ей больше, чем я.

Наконец о клеть лифта проскрежетала металлическая рама складной коляски. Камил поставил Бетховена, из словарей и густо исписанных страниц технологических проспектов соорудил на столе видимость рабочей обстановки и погрузился в занятия.

— Привет, Камил, — услышал он Зденин голос, но не ответил, притворясь глубоко сосредоточенным.

Наконец-то и тебе захотелось поговорить, подумал он. Боишься расплаты или в плену милых домашних тенет сгожусь и я?

Затеять разговор возможности не представлялось.

Отец счастлив, таскает Диту по квартире, болтает со Зденой, а на меня косится, как на смердящую рыбу, ему и в голову не приходит на минутку оставить нас одних…

— Ужин готов, — пригласила Здена, расставив приборы на кухонном столе.

Взяв тарелку, Камил демонстративно удалился в комнату. У себя дома спектаклей я не потерплю.

Не успел он проглотить и двух кусков, как в комнату крадучись заглянула мать.

— Что это между вами опять? — полюбопытствовала она.

— Да ничего, — досадливо отмахнулся Камил. — Не выношу такие приемчики. Ты же обо всем знаешь лучше меня.

— Нынче она разгуливала по заводу с этим доктором! — Мать выложила свой главный козырь. — А ты и это стерпишь?

— Я ей уже все высказал.

— А она тебя шуганула!

Камил наклонился над тарелкой, давая понять, что продолжение разговора его не интересует. Язвительные, колкие и провокационные выпады матери взвинтили его настолько, что тщательно составленная обвинительная речь рассыпалась на какие-то немощные бессвязные фразы.

— Погоди, вот заживете одни, она тебе покажет… Да это у вас в роду. Кончишь, как дядька Фарек!

— Может, ты позволишь мне поесть спокойно? — не сдержался Камил и резко отодвинул тарелку.

— Я хотела помочь, а ты… — Задохнувшись от горькой обиды, мать, покачав головой, вышла.

Но Камилу вовсе не было ее жалко. Он пришел в ярость. Дядя Фарек давно уже является предметом семейных пересудов. Несколько лет назад он до беспамятства влюбился в довольно молодую женщину, и она сделала из него мужа-слугу. Он приносил ей в постель обед, после кутежей прикладывал уксусные компрессы на больную головку и к тому же порой бывал бит туфлей за то, что плохо печется о своей женушке. Если верить слухам, передаваемым маменькиной родней, теперь дядя терпит ее пятого любовника. И меня сравнивать с этаким рохлей…

Низко склонившись над столом, Камил попробовал вникнуть в проспекты и графики. Из отстойника продукт выгоняется в отводную трубу… Нет. Он никак не мог сосредоточиться. Буквы плясали перед глазами. Куда же мы догребли? Это же полный распад. Вместо того чтобы искать пути к примирению, я измышляю наказания за проступки. Бессмыслица и хаос. Совершенно неуправляемый. Есть единственный способ наладить в будущем наши отношения. Искоренить у Здены замашки эмансипированной женщины, заставить ее поверить в полную зависимость от меня. Способ сомнительный, но другого нет.

Хлопнула дверь. Здена. Камил стремительно встал. Теперь — все точно по заранее разработанному сценарию. В самом зародыше задушить ее возражения, а после драматических пауз пустить в ход язвительные слова и предъявить ультиматум.

Здена, однако, только рассмеялась.

Камил вынужден был даже прикрикнуть на нее, но нить разговора уже прервалась, как программа компьютера, самообладание покинуло его, а резкое Зденино контрнаступление только вспенило кровь.

Сейчас я ее ударю, ударю, но лучше убежать, сесть в машину и — с глаз долой, на неделю оставлю одну, поняла, всю неделю будешь одна, а тогда узнаешь, что это такое — жить без Камила. Если одной разлуки тебе оказалось мало, то вторая совершенно излечит.

Спустившись рано утром из спальни в столовую, Камил с дымящейся чашкой кофе уселся за тяжелый дубовый стол и только тут впервые осознал, как, сам того не замечая, обжился на этой даче. Уже по памяти, машинально открыв свой холодильник, он приготовил обильный завтрак, уничтожил его, а затем из сигаретницы на буфете достал сигарету. А неплохое бунгало, рассуждал он, разминая упругий табак. Кто-то неизменно пополняет запас еды, питья, курева. Регина. Конечно, Регина. Она и дальше готова заботиться обо мне, она сама говорила. А ведь это бунгало легко сделать моим, пронеслось в уме, когда он раскурил сигарету, и аромат прекрасного дорогого табака, и солнечные лучи, проникшие через распахнутое окно в зал столовой, на какое-то мгновение вызвали в нем чувство полного довольства.