Она сделала глазунью на двоих, сбрызнула соломку лимонным соком… и в этот момент появились старики Цоуфалы.

Еще полгода совместной жизни, и я сойду с ума.

Камил выключил проигрыватель, локтем толкнул дверь и, держа Дитунку на руках, пошел в прихожую.

— Поди к дедушке, поди ко мне. — Старый Цоуфал протянул к девочке свои огромные ладони, и глаза его засветились нежной радостью.

Камил не без расчета передал отцу дочку: он подумал, что хорошо было бы посоветоваться с ним, как поступить с той проклятой бензиновой веткой, но, пожалуй, сейчас этого делать не следует, так как, играя с Дитункой, отец переставал быть замом. Поэтому Камил отложил разговор до более подходящего момента. Через прихожую прошла Здена, лавируя с тарелками в руках. Внезапно почувствовав голод, он направился следом за ней. Гора золотистого обжаренного картофеля на всю тарелку и огромный бифштекс. Как в рекламном журнале.

— Сколько у тебя осталось денег? — подозрительно спросил он и ткнул пальцем в бифштекс.

Здена перестала есть. В оцепенении смотрела на тарелку. Потом швырнула вилку на стол так, что она зазвенела.

— Ничего, — ответила она с вызовом.

— Извини, что я спросил, — запротестовал он, потом добавил уже спокойно, стараясь быть убедительным: — Все это прекрасно, но если уже и восьми сотен нам мало, то мы ничего не добьемся!

— А я не желаю есть одни консервы! Когда я выходила замуж, то не думала, что мне придется отказывать себе даже в еде. Если тебе так жалко денег, пожалуйста, объявляй голодовку, а на себе и ребенке я экономить не буду.

Он не стал спорить и молча закончил ужин. Чего она так напустилась? Никому не нужно, чтобы они голодали, но нет никакой необходимости тратить тысячу шестьсот крон в месяц на одно питание.

После ужина Здена убрала со стола, Камил закурил сигарету; затянувшись несколько раз, сел за письменный стол. До половины восьмого он был свободен. Два часа, регулярно посвящаемые переводам.

Вначале он просмотрел большой календарь для важных заметок (запоминающее устройство), затем валютную модель «Мерседес-Бенц 350-КЛ», стоявшую на письменном столе (страсть), грамоту за третье место в последнем любительском литературном конкурсе (один из последних преследуемых зайцев), полочку с самыми любимыми книгами (зависть). Но желание корпеть над переводами специальных текстов сегодня не приходило. Двадцать пять крон за страницу. Ничтожное вознаграждение…

Он отодвинул проспект, из ящика письменного стола достал большую объемистую тетрадь и пересчитал все вклады на сберегательных книжках. Сорок две тысячи. Герои большинства романов с его любимой полочки имели как минимум в десять раз больше. Он недовольно покачал головой, прибавил четырежды по три тысячи, ибо столько рассчитывал сэкономить за лето, и с явным неудовольствием должен был отметить, что на машину явно не хватит. На «шкоду» хватило бы, но он знал, что натолкнулся бы на решительное сопротивление со стороны Здены, потому что Здена планировала купить обстановку для двух комнат в Обрницах, которые после вселения оказались бы пустыми.

Если бы Здена принесла с приданым столько, сколько от родителей получил я — тридцать пять тысяч, которые мы сразу же после свадьбы так неразумно потратили на мебель, — забот бы не было. И эти деньги теперь я должен где-то выбивать.

Камил перевернул листок в тетради, написал заголовок «Другие возможные источники доходов» и глубоко задумался. Кому захотелось бы подбросить немного? Отцу? Едва ли. Именно он несколько лет назад отклонил мое заявление на заводскую стипендию. Нечего, мол, срамиться, хватит других, кто действительно в ней нуждается. А на сегодня это составило бы машину. Пойдем дальше. Переводы. Если околевать над ними, можно выколотить тысячи четыре в месяц. Но это настоящая каторга. Далее, работа для издательства, за переводы романов можно получить кучу денег. Я прочитал их в оригиналах сотни. И все задаром. Впрочем, вакансии там забаррикадированы на годы вперед. Везде нужна протекция. Везде. Наконец, музыка. Когда покупали для меня этот рояль, наши думали, что из меня выйдет настоящий музыкант. Следовательно, можно подработать в ночном баре или кафе с музыкальной программой где-нибудь в пригороде. Впрочем, в окрестностях Моста немало других, еще и получше, пианистов, и их, пожалуй, не меньше, чем инженеров-механиков. Последними в республике вообще хоть пруд пруди…

Камил вздохнул. В одном из ящиков письменного стола лежала стопка ответов с предприятий, куда он обращался с просьбами о должности и квартире. Предлагали самое большее «Т-11», но было и «Т-7». Смешно и грустно.

Он закрыл тетрадь и стал рассматривать корешки книг, аккуратно расставленных в секциях стенки. Встал, сосредоточенно перекладывая одну за другой в руки умножал авторские листы на возможные гонорары, наслаждаясь огромными суммами, возникавшими в конце расчетов. Вот это было бы лучше всего. А правильно выбрать жанр не так уж трудно. Во-первых, сердцеведы: Ремарк, Уайльд. Слишком строго. Монастырский устав. Во-вторых, детективы. Математика. Начиная Уэллсом, кончая Мак-Беном. Это будет самая подходящая категория. Потому что третья категория — смесь математики и сентиментальности — тот же монастырь.

Он вернулся к письменному столу и из самого нижнего ящика вытащил свою первую и пока единственную рукопись. Как-то раз он прочитал в журнале «Прубой» объявление о литературном конкурсе и в тот же вечер сел писать. Историю человека, который дни и ночи проводил на огромном заводе; поглощенный работой, он забыл, что пришла осень и что ребята на улицах начали запускать воздушных змеев, и никак не мог понять, почему однажды его сынишка не пришел к нему попрощаться перед сном. Если человек читает, он может сочинить что угодно…

Вот именно, «что угодно», разочарованно вздохнул Камил, прочитав свой рассказ. Нет, не то. Решительно не то. И тут же поклялся, что будет писать, при том очень скоро, в собственной квартире, наслаждаясь покоем, ибо вступление инженера Камила Цоуфала в литературу должно быть подобно взрыву бомбы. Бестселлер. Хладнокровно рассчитанный, невыносимо трогательный роман…

Посреди его медитаций вдруг распахнулась дверь.

— Можешь купать дочь, — громко сказала Здена.

Он взглянул на часы. Половина восьмого. Его застигли врасплох. Два часа, и никаких результатов.

— Минутку, только докурю, — пробормотал он, не поворачиваясь. Тишина. Такая напряженная, что он должен был оглянуться. — Разок могла бы сама выкупать. Видишь, я занят.

Здена посадила Диту на тахту.

— Вот это — твоя дочь, — сказала она отчетливо и вышла.

Настроение было испорчено. Камил закрыл папку с рукописью и убрал ее в стол. Вот так и впредь ничего не смогу сделать, будь я даже в собственной квартире.

Но, раздевая Дитунку, он почувствовал радость и гордость от того, что девочка прекрасно растет (еще полгода назад он боялся взять ее на руки), с удовольствием поиграл с ней (она что-то лепетала и совала ему пальчики в рот), а когда после купания подошел с ней к зеркалу в прихожей, то растрогался при виде двух таких похожих лиц.

Эта девочка моя, и ничья больше.

— Идите, идите, а то Дитунка простынет, — напомнила подошедшая к ним Здена.

На лестничной площадке хлопнула дверь лифта, коротко звякнул звонок, и в прихожую просунулась голова инженера-архитектора Рихарда Марека.

Покончив с ужином, Здена занялась домашними делами. Выстирать, погладить, вымыть посуду, выслушать при этом тысячу советов свекрови о том, что было бы полезно для дочки, для Камила и для семьи, потом развесить пеленки и приготовить ужин для Дитунки.

Усталость кандалами сковывала ее движения. Я совсем замоталась, кручусь как заведенная, а Камил с сигаретой рассиживает за письменным столом. Расчет очень простой. Час неквалифицированной работы по хозяйству — десять крон. Час работы переводчика — минимум двадцать пять. А чтобы выйти с Дитункой на прогулку, это ему и в голову не приходит. За такое не платят. А время — деньги. Потому что Камил все переводит на деньги. В том числе и еду. Камил умеет убить все, и мне страшно так жить с ним дальше.