Прием окончился. Подошел к концу и профилактический осмотр, перед кабинетом образовалась толпа хохочущих, обнаженных до пояса парней. Сегодня их соленые шутки досаждали Здене. Она неприязненно хмурилась, разглядывая эту свору дико галдящих парней, ей было грустно. Может, и Павел мечтал только переспать со мной?
Наконец Здена выпроводила последнего пациента. Когда она расставляла истории болезней по своим гнездам в картотеке, из кабинета вышел смущенный Павел.
— Извини, пожалуйста, Здена, я вел себя чрезвычайно глупо.
— По-моему, глупостей с нас обоих уже довольно.
Наклонясь над списком принятых за сегодняшний день пациентов, Павел долго, слишком долго изучал его, а потом, размашисто подписав бумагу, подошел к Здене.
— Не поехать ли нам посмотреть твою новую квартиру? — осторожно спросил он.
— Да нет, пожалуй. Тебе ведь не очень бы хотелось ехать туда.
— И все-таки, если вдруг надумаешь, скажем в субботу или в воскресенье, звякни, я дома…
— Видишь ли, чуть было не запамятовала. Я денек-другой не выйду на работу, пока в Мосте не договорюсь о яслях.
— Ты хочешь перебираться туда одна?
— Может, и одна.
— Ну, тогда я тебя совсем не понимаю, — удивился Павел, в упор глядя на Здену; они остановились у входа в ясли, и он словно ждал объяснения.
— Мы поторопились, Гален, — виновато усмехнулась Здена; повернувшись, она медленно пошла прочь от машины. — Если я останусь одна и ты возьмешь нас вместе с Дитункой, может, я к тебе и приду. Как равная к равному. А иначе — нет…
— В понедельник мы, наверное, придем к вам последний раз. Получили квартиру, — предупредила Здена ясельную сестру, одела Диту и пошла домой, радуясь тому, что в нескольких километрах отсюда у нее есть квартира в новом доме и эта квартира отныне и навеки принадлежит им одним, четыре чистые, свежевыкрашенные, благоухающие новизной комнаты, место, куда в случае нужды и необходимости она может переселиться хоть сейчас и где будет чувствовать себя свободной и независимой. Она мечтала о прекрасных, спокойных утрах: оба они, Дитунка и Камил, еще в постелях, а она одна-одинешенька во всей кухне, приготовит завтрак и только потом поднимет их.
Сегодня, наверное впервые за этот бесконечный год, она совсем без страха поднималась на двенадцатый этаж. Я здесь уже последние, считанные минуты, ликующе твердила она про себя, но ликование это немного омрачило то, что у дома она не увидела машины Камила. Сегодня в Обрнице я уже не попаду, ну ладно, убрать квартиру можно и завтра, и в воскресенье, машиной туда от Литвинова — максимум пятнадцать минут. Без машины им сейчас, пожалуй, пришлось бы туговато, а на шестнадцать тысяч, которые, наверное, вернет Петр, мы приобретем хотя бы самое необходимое.
Здена открыла дверь, вошла в прихожую да так и застыла на месте. Через распахнутые двери кухни доносился страдальчески-взволнованный голос свекрови:
— Но ведь за это Камил все-таки не может отвечать!
— Тут виноват исключительно он один, — возражал свекор. — Хлоуба несколько раз настоятельно напоминал ему о необходимости ремонта, приказывал этим заняться и Рамеш… Даже по плану, который разработал сам Камил, бензопровод должен быть полностью заменен еще две недели тому назад. На кого же нам полагаться, как не на механика по ремонту?
— Он ведь просил тебя помочь…
— Механиком по ремонту я его не назначал.
— И его накажут?
— Конечно.
— А ты не можешь…
— Не могу. — Цоуфал пресек просьбу жены. — Камил должен сам отвечать за свои поступки.
На минуту воцарилось молчание. Слышались лишь, приглушенные всхлипы матери.
— Ты всегда забывал про сына. У тебя на уме был только завод, один завод… ничего больше. Не пора ли одуматься?
Отец вышел из кухни, серьезный и озабоченный; при виде Здены он смутился и виновато усмехнулся.
— Привет, Здена. Я не знал, что ты дома.
— А что с Камилом?
— На западном склоне вышел из строя бензопровод, Камил давно знал, что это грозит аварией.
— Ах, вот почему сегодня весь день гудели пожарные.
— Да, их там целая армия.
— Что-нибудь серьезное?
— Люди не пострадали. Главное теперь — преградить путь горючему. Дня два Камила домой не жди.
— Я уж привыкла.
— Понятно. Что поделаешь. Плохо, конечно. — Он сокрушенно покачал головой, погладил Дитунку по головке и чуть ли не покаянно ушел.
Опустив Дитунку в манежик, Здена с бьющимся сердцем заглянула в кухню. Мать стояла у окна и плакала. Такой Здена не видела ее никогда. Ты всегда забывал про сына, упрекнула мужа несчастная мать. Может, она и права. Здене сделалось жалко ее. Слепой любовью корить можно, но осуждать за нее нельзя.
Жир на сковороде угрожающе зашипел. Мать отвернулась от окна и, не поднимая головы, проковыляла к плите.
— Сидите, я приготовлю, — предложила Здена, убавила огонь и высыпала на сковороду нарезанный лук.
— Спасибо, Здена, — всхлипнула мать, уткнувшись в платок, встала и пошла умыться в ванную. Немного погодя вернулась с Дитункой на руках.
— О ней-то мы чуть не забыли, — заметила бабушка, она уже не плакала, хотя голос все еще дрожал.
Неужели это правда, что она на меня раньше злилась, подумала Здена и вдруг, как бы с позиций беспристрастного наблюдателя, который здесь уже не живет, а только в гостях, начала открывать соответствия, прежде ускользавшие от нее. Собственно, мать растила Камила одна, у заместителя директора гигантского химического завода для семьи просто-напросто не оставалось времени; это был ее единственный сын, ухоженный и избалованный и, очевидно, неблагодарный, потому что дети, как правило, непонятно почему, но обожают именно того, кто их совсем не замечает. И вот в родительской семье появляется жена сына и их ребенок, теперь самые близкие ему люди, но для матери они чужаки, которые тоже предъявляют свои права на выпестованное ею чадо. Мать, которая всю жизнь жертвовала собой, а в конце концов оказалась забытой, должна была прийти в отчаяние.
— У нашего отца для Камила никогда не было времени, не то что для Дитунки, — заметила бабушка.
Здена пристально поглядела на нее.
Это был не выпад, нет. Скорее, вздох страдания над несчастьем, постигшим Камила.
— Наверное, приходилось очень тяжело, — произнесла Здена, чтоб только не молчать.
— Это преступление!
Иногда воспитание детей лучше доверять дедушкам и бабушкам, подумала Здена и совершенно простила свекровь.
Потом они ужинали вместе; где-то неподалеку их мужья ликвидировали последствия Камиловых просчетов; при малейшем скрипе тормозов обе устремлялись на балкон, выглядывая своих мужчин, однако телефонограммы из диспетчерской сообщали одно и то же: часть бензопровода выведена из строя, до пожара не дошло, на ликвидацию прорыва брошены три аварийные команды, и, если не произойдет непредвиденных осложнений, в понедельник угроза пожара будет устранена.
Дитунка уже спала, о телевизоре и не вспоминали, так же как и о сне. Здена приготовила кофе и поставила дымящуюся чашку перед матерью.
— Вы не знаете, мама, у нас в подвале нет ли каких коробок? — спросила она, опасаясь, как бы свекровь дурно не истолковала этот вопрос.
— Вы получили квартиру?
— Да, сегодня.
— Ну наконец-то заживете своим домом, — улыбнулась мать и взяла Здену за руку. — Ты сначала выпей кофе, а потом я помогу тебе укладываться.
Забив лифт картонками и ящиками, сохранившимися от последнего переезда, они поднялись из подвала наверх; мать откуда-то вынула стружку, давно припасенную для такого случая; в картонные ящики, постелив на дно солому и бумагу, они уложили хрусталь, а когда очередь дошла до синего, кобальтового сервиза, старая Цоуфалова вдруг поднялась и, ни слова не говоря, вышла из комнаты.
Встревоженная Здена прекратила сборы, подняла голову, пытаясь уловить, что все-таки послужило причиной внезапного ее ухода. Подумала, что, может, та грустит в предчувствии скорой разлуки с Камилом или обессилела после столь тяжелых переживаний, хотела было уже встать и проверить, но тут кухонная дверь хлопнула, и мать вернулась, держа в руках редкостный, почти не бывший в употреблении сервиз с золотой глазурью.