— Вас, случаем, не приметил кто, когда вы сюда добирались? — спросил Камил, озлобясь. — Ведь в вашем положении компромиссы — дело невыгодное.

Ивана понимающе кивнула:

— Ты абсолютно прав. Короче, нужно сохранять чистоту рядов. Ты ведь сам себя вышиб из седла.

— Что за неуместные шутки, Ивана, — оборвал жену побагровевший Рихард.

— Не трепись, — несла пьяный вздор Ивана. — Какие шутки! Если бы вы только знали, с какой «радостью» он сюда ехал!

— Перестань пить и не забывайся.

Пепа всплеснул руками.

— Не забывайся! Господи, и это речь мужчины.

— Ты просто смешон, — презрительно засопела Ивана.

— Ивана! — Стиснув зубы, Рихард злобно схватил Ивану за руку и попытался поднять ее с кресла.

— Еще несколько слов для нашей «Ласточки», — захохотал Пепа и выставил вперед кулак, изображая микрофон. — Ваше мнение о ссудах для молодоженов?

Рихарду наконец удалось подхватить под руки упирающуюся Ивану, но она тут же вырвалась, жалобно всхлипнула, и, зажав рот, неверными шагами побрела в туалет.

— Извините, она не умеет пить, — проблеял Рихард.

— Отвратительно, — вздохнул Пепа.

Камил помрачнел.

— А главное — она ведь нисколько не заблуждается, — проговорил он.

Поднявшись с кресла, Пепа взял со стола наполовину опорожненную бутылку и протянул ее Рихарду.

— Забери на дорожку, архитектор. Несказанно нас тем обяжешь.

Рихард обалдело принял бутылку, но вдруг посинел, раскрыл рот, будто желая что-то сказать, потом резко повернулся и выбежал из комнаты.

Из коридора донесся Иванин визг, раздраженное шипение Рихарда, многократное буханье дверьми и, наконец, приглушенный гул лифта.

— Ты не должен был этого допускать, Камил, — проговорила Здена.

— А что я должен был сделать? Я, собственно, избавил их от неуместных извинений.

— Камил еще добряк. Я бы вытолкал их взашей.

Здена взглянула на часы. Только девять, а кажется — уже полночь. Она валилась с ног от усталости, но все-таки побаивалась оставить мужчин одних.

— А не пора ли вам отдохнуть?

— Вот уж нет, — отказался Пепа. — Прекращать пьянку уже нет никакого смысла. К тому же у нас много чего на́ сердце.

— И бесконечная ночь впереди. Я когда-то читал о двух парнях, которые пили ночь напролет, и это им помогало облегчить душу. Называлось это, кажется, «Ночь надежды». Надо же когда-то начинать новую жизнь.

— Ну, я пойду, все равно я тут только помеха, — улыбнулась Здена. — Но все-таки, если захотите спать, одеяла — в этом ящике. Очень громко не кричите, чтобы соседи не стучали, и — спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — в унисон отозвались оба.

«Ночь надежды», — пронеслось у Здены в голове, и она грустно вздохнула. Сегодняшняя ночь ей представлялась несколько иначе. Но, вспомнив, что пришлось Камилу выслушать от Мареков, она смирилась со своим одиночеством. На самом деле, когда-то надо начинать. Хорошо, что Камил начинает новую жизнь не в одиночку.

Затаив дыханье, Здена прокралась к балконной двери, распахнула ее настежь и, опершись о холодные металлические перила, глубоко вздохнула, глотнув свежего утреннего воздуха.

Я им покажу «ночь надежды», возмущалась она. Превратили гостиную в портовую забегаловку самого скверного пошиба.

За окном просыпалось зябкое майское утро. За минувшую ночь воздух очистился настолько, что был виден даже далекий Борженьский холм. Над гигантскими кратерами близлежащих карьеров, будто дым оживших сопок, клубился туман. Подхваченный свежим ветром, он расплывался на глазах, легкой дымкой разливаясь по широкой долине, которую образовали здесь отвесные каменистые отроги, сверху покрытые редкой растительностью. Будто доисторический синтез жизни. Пылающая земля и скопления стойких белковых веществ. Для случайного наблюдателя, должно быть, вид и впрямь захватывающий. А для аборигенов — несколько удручающее зрелище.

Оживленный и шумный вчера квартал сегодня словно поглотила тишина. Вероятно, большинство новоселов в предвидении завтрашнего праздника взяли отпуска, продлив серию выходных до четырех. Весьма разумное решение. За четыре свободных дня в квартире можно сотворить чудо.

На станции протяжно завыла сирена. Столб конденсированного пара высоко поднялся над серым зданием вокзала; поколыхавшись в воздухе шелковым стягом, он быстро рассеялся. От блокпоста затренькал звонок, и на стыках рельсов загромыхали многотоннажные поезда с углем. Шесть часов. Пора вставать и собираться на работу.

Пепа с Камилом, свернувшись клубочком, лежали без постелей прямо на диванах и тряслись от холода. На них жалко было смотреть. Они возбуждали сочувствие, но время двигалось неумолимо.

— Богатыри, вставать! — окликнула их Здена.

Они даже ухом не повели. Объятия Морфея чересчур сильны, чтобы их ослабил женский голос.

Здена включила проигрыватель, выбрала пластинку с «Турецким маршем» и безжалостно перевела рычажок потенциометра за пределы приятного для слуха звука. Из репродукторов грянула бравурная мелодия марша. Здена довольно улыбнулась. Спорю, что таких побудок у вас не было даже в армии.

Камил засопел, нащупал цветастую скатерть и обмотал ее вокруг головы; Пепа испуганно дернулся, поднялся на локтях, вытаращил на Здену глаза и, пробормотав «пардон», снова повалился на диван.

— Да очнитесь, мужики, — не отставала зловредная Здена, сдвинула потенциометр до упора и скрылась от страшного стереофонического грохота на кухню.

Пока в гостиной громыхала музыка, она успела приготовить завтрак. Мужчины поднялись.

— Ну, как спалось? — усмехнулась Здена и поставила на стол поднос с завтраком.

При виде бутербродов с паштетом обоих передернуло от отвращения.

— Что, пропал аппетит?

— Я бы предпочел стакашку чая, — глухо попросил Пепа.

— Так для кого же я старалась? — строго вопрошала Здена.

— Я захвачу их с собой на работу, — заикнулся Пепа, — а так все равно не пошло бы впрок.

— Бр-р, какой здесь холодюга, — застучал зубами Камил.

Пепа смущенно улыбнулся.

— Каюсь, виноват, — удрученно проговорил он, кивнув на доверху забитую пепельницу на ковре. — Я уберу.

— Не надо. Лучше примите холодный душ, придите немного в себя. Очевидно, в «ночь надежды» вы начисто забыли, что вам сегодня на работу. Непонятно, как это вы не сообразили. Вид у вас, будто вы только что переплыли Доверский пролив.

Махнув рукой в знак того, что от дальнейших поучений она их избавляет, Здена вернулась на кухню, приготовила Дите завтрак и поставила варить обед.

В половине седьмого мужчины пришли попрощаться. Камил выглядел до смерти усталым, Пепа — усталым и словно нашкодившим; они неуклюже обулись в коридоре, и вскоре лифт прошумел где-то внизу.

Здена вышла на балкон, с опаской проводила взглядом синий «форд», пока он не свернул на главное шоссе. Только бы с ними ничего не случилось, тревожилась она, накормила Диту и, пока варился бульон, навела в гостиной чуть ли не стерильную чистоту.

С хозяйственными сумками и с Дитункой в коляске Здена спустилась лифтом вниз и в растерянности остановилась перед домом. Где тут магазины? Куда идти за покупками? Вокруг возвышались однотипные «башни», фундаменты очередных новостроек изгрызли почву чуть не до подножия ближнего невысокого холма, но никаких магазинов не было и в помине.

Сзади задребезжала коляска. Здена обернулась. Молодая темноволосая женщина ободряюще улыбнулась и поздоровалась.

— Добрый день. Я помогу, — предложила Здена, подождала, пока женщина перенесла с лестницы вихрастого карапуза в теплых голубых штанишках, и помогла ей управиться с коляской. — Вот смотрю, где тут магазины.

— Магазины только в старых Обрницах, это страшно далеко, — женщина улыбнулась и протянула Здене руку. — Марцела.

— Здена.

— Я тут уже немного освоилась. Мы, так сказать, старожилы. Сюда перебрались еще в пятницу. Как только получили ключи, так и перебрались. Наши двери напротив.

— Так, значит, мы соседи…