Мысли, что можно вернуться домой, в Обрнице, он испугался. Ужасно было бы встретиться взглядом с Павлом Краусом. В ночном баре сегодня был занят ансамбль конкурентов, а Голцатовы наверняка проводят вечер в кругу семьи.

Освещенная проходная немножко страшила, рождая воспоминания и мучительное желание еще раз пройтись по кабинету, по своему кичливому командному посту. Посидеть за столом единственного своего дома… Так легко я все же не сдамся. Если пораскинуть мозгами, мне не только не оторвут голову, но даже волос с нее не упадет.

Камил остановился на стоянке, по-ночному пустынной, и бесстрашно направился к освещенной проходной.

— Куда, красавец? — окликнула его вахтерша из застекленной будки и опасливо — потому что вокруг не было ни единой живой души — появилась перед будкой вместе со своей напарницей.

— Иду в ночную, — миролюбиво произнес Камил, несколько уязвленный тем, что его не узнали, а главное — желая избежать возможных неприятностей.

— Чего-то раненько, а? — Одна из женщин кивнула на электрические часы, висевшие в коридоре.

— Просто я очень добросовестный, — отрезал он, уже рассердившись, и направился к входу.

— Ваш пропуск, — потребовала вахтерша.

Он протянул ей бумажник с пропуском. Она, повертев его в руках, пробежала глазами гриф, выбитый на контрольном листке, и торжествующе выкрикнула:

— А здесь указано, что ваша работа всегда с утра. Так что сейчас вам пройти на завод воспрещается.

Камилу предоставлялось на выбор несколько довольно легких возможностей добиться разрешения пройти на завод. Достаточно сослаться на забытые ключи от квартиры, на значительную сумму денег, по ошибке засунутую в спецовку… Но ни одной из них Камил не воспользовался. Оставив в руках вахтерши документы и невзирая на протесты обеих, он прошагал к телефону, помещавшемуся в углу проходной.

— Диспетчер? Цоуфал. Да, инженер Цоуфал. Иду к себе описать аварийный случай. В воскресенье заседает комиссия, нужно все приготовить.

— Довольна? — яростно рявкнул он прямо в лицо ошеломленной вахтерше, остервенело вырвал пропуск из ее ослабевших рук и, разозленный, прошел на завод.

— Хулиган, хам, эксплуататор! И еще инженер прозывается! — услышал он за собой возмущенный голос, но, не обращая внимания, зашагал дальше.

Шум агрегатов сразу усилился. Освещенный лампами дневного света, химзавод производил угрюмое впечатление. Подобно шнуркам с подвешенными на них сверкающими кораллами, откуда-то со двора, от ворот, в глубь завода радиальными лучами расходились бетонные улицы. Огромный опустелый город. Громыхающий гигант. Мощные железобетонные стены строений и тонны благородных металлов.

Камил невольно вздрогнул и знакомой дорогой направился к своему отделу. Шипение пара, вырывавшегося из конденсационных котлов и звукопроницаемых свистящих фланцев, создавало звуковую кулису футуристического толка. Таинственный город. Город с тысячью сменщиков, работающих у разных аппаратов, женщин, вяжущих свитеры у обслуживаемых ими щитов; длинные стандартные столики с сотнями чашек для черного кофе, за которым обсуждаются жизненно важные проблемы каждой смены — той сотни лиц, что теперь скрываются за толстыми стенами. За годы совместной работы смена становится как бы семьей. У нее свои любимцы и свои злые гении, свои правители, ораторы и критики, оптимисты и пессимисты, смена радуется, грустит, шутит, сердится, принимает решения и спорит, верит и не верит, любит и ненавидит, опасается и, надеясь, ждет. Каждый пустяк приобретает для нее огромную важность. Как сегодня выглядел мастер, придя на работу, что и кому он сказал, кому что дал понять, с кем только помолчал и что он тем самым имел в виду. Если я не получу отгул на воскресенье, то в понедельник тут же подам заявление об уходе. Я на заводе уже четверть века. Пусть вместо меня подыщут кого-нибудь, пока его обучат, стократ пожалеют, что меня обидели.

«Сменщики» вели странный образ жизни. В воскресенье работали, а выходной брали посредине недели, ночью бодрствовали, а днем спали, знакомых и близких выбирали в зависимости от того, в какой смене они заняты, чтобы отдыхать можно было вместе. Камил знал их жизнь с давних пор, знал ее преимущества и невзгоды, знал людей, которые не могли ею нахвалиться, знал супругов из разных смен, которые виделись не более часа в день и один раз в месяц — день полный. Он знал эту жизнь и к этим людям, теперь отгороженным от него стеной, относился с уважением.

Подойдя к первым цехам своего отдела, он остановился и поднял голову. Уже опустилась ночь. Темный небосвод и окровавленный язык факела. Нагоняющий тоску образ, полный воспоминаний… Двенадцать лет назад я впервые пришел на этот завод. Он означал для меня девять лет работы на производственной практике, годовое отсутствие, вызванное призывом в армию, а потом два года, в течение которых я сделал головокружительную карьеру. Просто уму непостижимо, как этот монстр овладевает человеком, забирая всего целиком…

В отделе главного механика было темно. Лишь над входом горела маленькая ночная лампочка. Камил нажал главный выключатель, и белый свет разлетелся по коридорам. Здание словно ожило. Ему вдруг представилось невероятным, что он ушел отсюда только четыре часа назад. А сколько событий свершилось за какие-нибудь двести сорок минут… Четыре часа — половина смены. То есть время следования пассажирского поезда от Праги до Литвинова. Двухсерийный фильм с удлиненной программой. Невосполнимые утраты…

Перед синей гетинаксовой табличкой Камил остановился. Конец одной мечты. Конец карьеры, хотя стартовал я со скоростью ракеты. Позже я ввел в действие следующую ступень, но, наверное, забыл включить двигатель. Может быть, кончилось горючее. Или иссякли силы. Не сработало зажигание. Искра. Просто не включилась вторая ступень. После преодоления гравитационного барьера в баллистической кривой неизбежны снижение и спад. Иного ждать нечего. А взлетел я высоко. Отчаянно. Чье же имя изобразят теперь на этой дощечке?

В Пршибраме кабинета у меня не будет.

Камил открыл дверь и вошел внутрь. Письменный стол с зигзагами столиков для совещаний, кожаные кресла с прочными подлокотниками — для особо важных заседаний, черный удобный диван на случай ночных дежурств, ленты чертежей, кипы специальной литературы, холодильник, питьевая вода и электрическая плитка.

Здесь можно прожить до воскресенья.

Предписания и законы служат для обмана судей, размышлял Камил, вынимая из регистрационного шкафа всевозможные директивы, указания и важные инструкции, собрание которых накопил его предшественник и дополнил он сам за время руководства отделом; он разложил их на столе. Должна ведь найтись какая-нибудь лазейка. Какая-нибудь щель для спасительного бегства… Какой-нибудь выход… В моем распоряжении три дня, чтобы их обнаружить. Времени для спасения достаточно.

Три дня — это много. Человеку нужно есть, пить и спать. Жить, избегая лишений. Камил натянул ватник, перекинул через плечо желтую кожаную сумку для инструментов и с неожиданным ощущением легкости и независимости (никто меня нигде не ждет, да и мне самому никого не нужно, я и сам никого знать не желаю, вот только не мешало бы подкрепиться, коли уж папенька выгнал меня из-за стола) направился к главному заводскому буфету.

В девять часов тут было пусто. Вечерняя смена готовилась поужинать дома, а ночная только-только допила черный кофе в кругу семьи. Дюжина молоденьких буфетчиц в белых халатах стояли наготове за длинными, богато уставленными едой прилавками, и ответственная за смену давала им последние указания, прежде чем сюда, как обычно, нахлынет толпа.

— Вечер добрый, пан инженер. — Начальница, не скрывая удивления, улыбнулась Камилу, прервала инструктаж и прямо-таки ринулась к стойке — обслужить столь важного клиента.

Казалось, до них еще не докатились слухи о падении Камила. Он и поныне еще слыл крупным заводским деятелем.

— Все ли вы купили к праздничному столу? У нас большой выбор. — Заведующая развела руками, словно предоставляя в его распоряжение ломившиеся от изобилия полки своего магазина, единственной торговой точки в округе, открытой в любое время дня и ночи, в воскресенье и в праздники, где обладатели заводского пропуска могли, не тратя времени на стояние в очередях, обеспечить себя едой на воскресенье даже в субботу вечером. — Мы получили мясо для шницелей, вырезку, возьмите телятинки для дочки, вот, не угодно ли, яйца, молоко, взбитые сливки, дрожжи…