— Довольно, довольно. — Подняв руки, Камил небрежно попросил: — У вас тут и впрямь все есть, но мне, пожалуйста, дайте поскорее порцию ветчинной колбасы, — побольше горчицы и кусок хлеба. Умираю с голоду.

— У нас найдется кое-что и получше. Свеженькая ветчинка, яновские рогалики, — по-матерински улыбнулась она и, не дожидаясь ответа Камила, выхватила из батареи наточенных ножей длинный широкий палаш и нырнула под прилавок.

Молоденькие продавщицы лишь ухмылялись, отмечая эту необыкновенную любезность. Камил отогнал соображения насчет того, что ветчина на три кроны дороже колбасы, но поскольку в кармане у него лежало пять тысяч, а тут, как видно, он еще не утратил респекта и уважения, то небрежно бросил:

— Пожалуйста, полкило.

— Порезать? — подняла взгляд продавщица.

— Если вам не трудно…

— Какой же тут труд. Охотно сделаем.

Блестящее колесо мясорезки со свистом раскрутилось. При виде тонких ломтиков розовой ветчины, громоздившейся под диском, Камил ощутил неприятный озноб. Своих домашних он неоднократно упрекал даже за более мелкие траты. А сам сейчас набьет пузо крон на тридцать пять, не меньше…

— Мы получили «Спарту», — соблазняюще улыбнулась заведующая.

— В твердой упаковке?

— Разумеется.

Камил согласно кивнул. Павел Краус с удовольствием угостит их ветчинкой, подумал он. В качестве первого подношения…

Раз так — тогда и «Спарту», лучше пять упаковок сразу; поскольку привилегии мои теперь под угрозой, то еще и пакетик молотого кофе в альбуминовой обертке, компот, пирожные и три бутылки пива — по счастью, есть десятиградусное; сложив все покупки в сумку и став на пять сотен беднее, Камил по длинному коридору, средь удушающих испарений, поволок свои запасы в кабинет.

Плотно поужинав, он выпил две бутылки пива, остатки продовольствия сунул в холодильник и, поставив благоуханный черный кофе на стол, углубился в изучение папок с делами.

Протоколов заседаний, проходивших под девизом «Разделяй и властвуй», практически не существовало. Наверное, их можно было бы написать задним числом, но как убедишь детектива Париза, что он не мог предложить их его вниманию, потому как сразу не мог найти? Есть даже специальное определение для такого рода мошенничеств, оно звучит так: «злоупотребление». Париз во время разговора несколько раз употреблял это слово, и всякий раз его голос обретал некое легкое любовное придыхание. Париз не позволит обвести себя вокруг пальца. Если уж совершать преступления, то как следует. Сочинить просьбу об отсрочке ремонтных работ и еще сегодняшней ночью контрабандой подложить в одну из регистрационных книг у отца в кабинете. Крадучись по коридорам шестого этажа, прошмыгнуть мимо растворенных дверей сменного диспетчера, нечаянно коснуться подвешенного минимакса и, выдержав краткий бой, очутиться в руках диспетчеров. Даже если все прошло бы гладко, все равно никто не поверит. Расследование будет серьезное, потому что поведет его несгибаемый, несравненно более сильный боец. Человек, досконально знающий слабые стороны противника. Отец.

Перекидные мостки и проблески надежды на спасение постепенно исчезали. Утомленный мозг, деградировавший от бессмысленных попыток доказать свою невиновность, терял способность изыскивать решения.

Камил смел гору предписаний и положил голову на прохладную поверхность стола. Не имело смысла что-нибудь предпринимать. Первый тур проигран начисто. На суде в воскресенье он не сможет выступить в свою защиту. Он это знал. Оставалась единственная возможность. Покаяться и признать свою преступную небрежность, великодушно отвергнув предложенное место.

«Да, товарищи, я виновен. Я понимаю, что дольше работать на этом заводе не могу, и потому прошу освободить от занимаемой должности. У меня одно желание — уехать, скрыться, чихать я хотел на ваши утешения и сочувственные похлопывания, на ваш треп — пускай, дескать, забудется, а там вернешься, вот увидишь, вернешься, народ требует обманов, ну так подкормим волков, а овечку спрячем в безопасное уединенное местечко. На все на это я и на самом деле чихать хотел, но не потому, что убежден… Просто отстраненный от дел начальник штаба никогда не смирится с тем, что станет простым писарем. Отбросив неуместные чувства и соображения, он должен крепко взять жизнь в свои руки. Настоящий мужчина не имеет никакого права на излишние эмоции, а человек «ниоткуда» должен быть свободен от всякой жалости, угрызений совести и проклятущих воспоминаний».

Камил потер глаза. Слеза — след утомления — неприятно и раздражающе щекотала лицо. Он стыдился ее и злился на самого себя. Что меня тут держит, черт побери! — подумал он. Ничего. Ровным счетом ничего. Собственно, я даже рад уехать отсюда. Лишь через два года мне стукнет тридцать, а за это время с помощью исключительно конкретных планов действия я наловчусь быть абсолютно неуязвимым. Без малейших сожалений или грусти я покину всех и вся, и именно вы, судьи и отреченцы, потонете в укоризнах и скорбных воспоминаниях!

Совершенно не понимая, где он, Камил очнулся на кожаном диване, куда, сонный, свалился ночью. Стекла были мокрые от майского дождя, шоссе перед обогатительной фабрикой блестело, будто зеркало, но здесь, в комнате, паровое отопление высушило воздух до того, что становилось дурно. Он разделся, вынул из шкафа большое махровое полотенце с красным орнаментом, которое когда-то принес из дому, обвязал вокруг пояса и, сунув ноги в сабо, протопал по бетонному коридору в облицованную кафелем умывальню. Расслабившись под потоком ледяной воды, бившей из изогнутой трубки прежнего душа, он смыл усталость предшествующих дней, а вместе с нею — и легкую уязвимость; потом, проветрив кабинет, с наслаждением съел оставшуюся ветчину, запил ее последней бутылкой пива, сварил кофе и закурил первую в этот день сигарету. С удовольствием огляделся. Первая маневренная площадь в бесконечной череде снятых комнат, общежитий и гостиниц, которые мне предстоит переменить в течение ближайших двух лет. О, если бы и там я чувствовал себя так же хорошо, как здесь!

На улице все еще не прекращался сильный дождь. Камил включил репродуктор заводского радиовещания (как раз шла передача последних известий для утренней смены), протянул руку к самой нижней полке книжного шкафа и, отыскав том «Хищные животные», растянулся на диване.

Через распахнутое окно доносился шум дождя. Странный звук. Он уловил это, только когда дикторша пожелала слушателям доброго утра и репродуктор смолк. Сетования свои дождь произносил шепотом… Странный звук. Он словно наводил тоску. Мешал батареям человеческого механизма достичь наивысшего энергетического уровня. Он обессиливал. Один древний мудрец недаром говорил: «Не сетуйте на удрученность сердца, когда идет дождь…»

Отложив книгу, Камил медленно подошел к окну. Замок расплывался в грязных полосах дождевых капель. Химзавод размок и стал серым. Над обнаженными трубками паровых теплообменников, словно над мокрым лесом, поднимались облака белого пара. В водосточных каналах булькала вода. Что же это со мной творится, подумал Камил, угрюмо и тяжело вздохнув. Один день ее не видел и не могу избавиться от тоски.

В радиаторе парового отопления запульсировал пар. Отвернувшись от окна, Камил в задумчивости перешел к письменному столу. Черный ящик телефона напоминал гроб.

Он поднял трубку и набрал номер обрницкой квартиры. Продолжительный гудок возбудил в нем странные, полные надежд ожидания. Усилием воли заставил себя отвести трубку от уха, он вынужден был это сделать, ибо предпочитал гложущую мучительную неуверенность твердому сознанию, что Здена куда-то уехала.

Жизнь в кабинете вдруг потеряла всякий смысл. Добровольное изгнание в решающие минуты. Дождь лил не прекращаясь, но из-за одного дождя от возможности бегства отказываться нельзя.

Промокнув насквозь, Камил пробежал через проходную, включил свой мощный агрегат и, теперь уже неуязвимый и готовый действовать, двинул по направлению к Мосту.