— Ты что? — удивленно спросила она.

— Ничего. Просто любуюсь твоей фигурой. Фантастика. Наверняка занимаешься спортом, а?

— В последний раз бегала на стадионе лет пять назад.

— Значит, соблюдаешь диету. Яички кушаешь?

— И не думала. Ты бы меня не прокормил.

— Ну, значит, остается страсть…

— Да что ты придумываешь, скажи на милость? — Марта покачала головой.

— Ничего я не придумываю! Ты роскошная женщина!

— Нечего сразу же ревновать. У тебя, наверное, комплекс неполноценности…

— Ты меня любишь, скажи?

— Я ничего подобного не говорила…

— Тогда зачем танцуешь?

— А мне весело.

— Тогда обещай, что я отвезу тебя домой. Но не забудь, что обещания нужно выполнять…

— Сегодня я пойду к Тане, — наотрез отказалась Марта.

— А я поеду за вами и по дороге тебя умыкну.

— И не думай, этого тебе в жизни не удастся. Я хорошо бегаю.

— Догоню. Как зайца. Освещу фарами, а потом сшибу с ног…

— А что бы ты со мной стал делать?

— Любить.

Она отодвинулась и поглядела на него с явным неудовольствием.

— Ты становишься ужасно пошлым, — возмутилась Марта.

— Я бы тебе не повредил. Осталась бы живая. Как вот теперь…

Камил, потеряв голову, положил ладони Марте на грудь.

— Ого, как бьется сердце…

— Да ты что делаешь-то? — Марта нахмурилась и оттолкнула его.

Этот жест неодобрения несколько охладил Камила. Он смутился. Веду себя, как все прочие ловцы, подумал он. Отвратительно.

— Не сердись, — извинился он.

Она брезгливо держала его на расстоянии вытянутых рук. Было заметно, что ей очень хочется вернуться на свое место.

— Ну что, бросим это занятие? — спросил он.

— Вот доиграют.

Музыка прекратилась. Эту серию я полностью прохлопал, пришло ему на ум, и тут он почувствовал сперва слабое, но постепенно усиливающееся поташнивание. Гомон в кабаке сделался непереносимым. Быстро доведя Марту до ее столика, он выбежал в коридор и оперся о перила. Немного полегчало. От прохлады и свежего воздуха. И покоя. Он прошелся по фойе, выпил в кухне черного кофе без сахара, а изжогу смыл аперитивом с бултыхавшимися в нем кусочками льда.

Марта уже сидела в баре с долговязым черноволосым югославом. Блестя белоснежными зубами, он что-то мило сюсюкал и подливал ей «Чинзано». Выходит, чуть ли не четырехчасовые усилия по реализации программы сегодняшней ночи оказались бесплодны. Поражение на всех фронтах.

Раскурив сигарету, Камил предпринял бесцельную попытку побродить по залу. Несколько раз он подсаживался к знакомым, приличия ради пил с ними вино, которое вообще не лезло в глотку, а только поднимало бурление в животе, выслушал несколько лестных комплиментов о своей игре, которую не сравнить с игрой нового пианиста, уже второго, потому что того, первого, сменившего Камила, Пешл давно прогнал; после перерыва Камил подсел к Михалу за столик под эстрадой. Там торчали две знакомые по прошлому ночному кутежу блондинки; он даже не помнил, как их зовут, и все же завел разговор. Марта оставила своего средиземноморского поклонника и возвратилась к Тане. Камил отметил это с удовлетворением, потому что почувствовал себя не таким обманутым — эта девушка, очевидно, со всеми только шутит, — но, поскольку ночь была еще впереди, он устремил свое внимание на двух доступных и понятных девиц.

— Ты не сыграешь чего-нибудь? — нежно обратилась к нему та, которую он в прошлый раз возил за город.

— Одну серию мог бы выдать, — тихо заметил Михал.

— Да я уже не в оркестре, — отнекивался Камил, — потом, двое не усядутся за пианино.

— Но Пешл был бы не против…

— Тогда пускай он сам об этом скажет.

Пешл будто только и ждал этой фразы; перестав копаться в нотах, он перегнулся через пюпитр.

— Ну что, не сыграешь ли несколько вещичек?

— Какие?

— Ну, «Анжелику», Чайковского, можем повторить и «Сильвию»…

Окинув насмешливым взглядом Радека, Камил пожал плечами.

— Как угодно… Но только вас пятеро, господа, — выразительно произнес он, наслаждаясь свирепым выражением Радековой физии, а потом — естественно, уже заранее решив, что сыграет, потому что сегодня он хотел, должен был играть, — сел за пианино и погрузил пальцы в клавиши.

Сегодня ему игралось лучше, чем в предыдущие ночи, проведенные здесь, сегодня у него получалась музыка, потому что он чувствовал себя покинутым и никому не нужным; Камил играл, варьируя аккорды и длительности, точно угадывая, что забирает слушателей до глубины души, что рождает в ней экстаз, делает открытой добру и красоте; он заставил музыку выразить то состояние, когда человек, в бессилии и печали размышляя над своим ничтожеством, просто не знает, как жить дальше, а потом, сняв руки с клавиш, безнадежно свесил их вдоль тела, некоторое время посидел в этом положении, потом поднялся, как маэстро, и опустил крышку.

На танцплощадке раздались бурные аплодисменты. После полуночи тут аплодируют всем без разбору, подумал Камил и, не обращая внимания на «бис», сошел с эстрады.

Радек, сидевший за столиком для музыкантов, как будто только очнулся от приятных сновидений.

— Прошу, — проговорил он, кивнув в сторону бара. — За такую игру ты заслуживаешь целой бутылки.

Мария подала им два бокала коктейля. Камил, отхлебнув, удивленно поднял брови.

— Да он сладкий…

— Как соска, — улыбнулся Радек. — Музыканты имеют на это право. Виртуозы, как и всякие художники, могут позволить себе этакую экстравагантность. Я тебе не льщу. Я на это непригоден.

Камил почувствовал, что краснеет. Радек не баловал его похвалами, а это признание было больше чем похвала. Он был одинок. Отчаянно одинок и — в беде. Признание Радека до страдания возбудило в нем жажду дружеского доверительного участия. С другом всегда все легче. Истинный друг ближе жены. Истинный друг — это такая величина, которую всякий должен ценить, но его нужно уметь завоевать и удержать. Этим искусством Камил не очень владел. Поэтому был так одинок.

— Смеешься, — горько проговорил он.

— Ничего более серьезного я никогда тебе не говорил.

Камил снова хлебнул и — посреди нестерпимого гама — испытующе взглянул на Радека.

— Слушай, Радек, никак мне не понять, отчего ты меня ненавидишь?

Грустно усмехнувшись, Радек в задумчивости закусил губу и покачал головой.

— Знаешь, чего я тоже не могу уразуметь, Камил? Как прекрасный музыкант в повседневной жизни может быть таким дерьмом? — сказал непреклонный Радек, поставил пустой бокал на стойку и сполз со стула.

— Постой. — Камил инстинктивно схватил Радека за руку.

— Чего тебе?

Бывают минуты, когда кажется, что ты можешь вынести любую правду. Это такие минуты, когда человек скатился на самое дно, где он страшится остаться один и клянется себе, что готов выслушать любую жестокость и это принесет ему облегчение. Именно такие минуты переживал сейчас Камил. Он не собирался каяться, нет, он даже не думал об этом, он просто знал, что сейчас не может отпустить Радека.

— Ты же ничего мне не объяснил, — сказал он.

— А ты что хотел услышать? Что ты дрянь мужик? Послушай, ты вообще чего о себе воображаешь? Добра ты никому не делаешь, а хочешь, чтобы тебе кланялись, благодарили и шлепались перед тобой на задницу. Я никогда не претендовал быть блюстителем нравов, но, увидев, как ты увиваешься за этими щетками, с удовольствием набил бы тебе морду. Но в таких случаях надо советоваться с психиатром, а я тебе не врач и не судья.

Радек вырвался из рук Камила и меж стульями стал потихоньку пробираться к эстраде.

Камил остался в одиночестве. Первый приговор. Бесцеремонный и неожиданно болезненный. Изгнание, полная изоляция. Нигде никого, даже в этом кабаке. Он налил себе очередную стопку. Уже вообще не ощущая спиртного, он чувствовал только жгучее жжение в пищеводе и желудке. Опустил голову на прохладную мраморную доску стойки. Черные змееподобные жилки заплясали перед глазами. Окружающий гул, налетев шквалом, переходил в милосердное, тихое, отдаленное жужжание, а потом, снова возвращаясь, нестерпимо, до боли в голове, усиливался. Словно из дальней дали до него доносились какие-то невразумительные, неразборчивые слова. Он чувствовал, что его трясут за плечо, но не шевелился.