— Вы владеете английским в совершенстве, — констатировал Феллс. — Я всегда восхищался тем, как Шликену удается вышколить свой персонал.

— Я и должен владеть языком в совершенстве. В этой стране я провел около десяти лет. Знаете ли, — сообщил он в неожиданном приливе гордости, — я даже могу разговаривать с манчестерским произношением!

— У вас еще одно бесценное качество, — заметил Феллс — Вы, кажется, не обделены чувством юмора, что, в общем-то, не характерно для агентов Шликена.

— Между нами, — небрежно заметил Фоуден, — зачастую агенты Шликена принимают себя чересчур всерьез. Чтобы успешно заниматься моей работой, надо быть готовым ко всему, а в таком случае чувство юмора нисколько не помешает. Вам, например, не кажется, что мы с вами находимся в довольно-таки забавном положении?

— Да, в чертовски забавном, — согласился Феллс. — Почти невероятном.

— Вот именно, — сказал Фоуден. — Тем не менее, все просто! Давайте-ка присядем. Я хотел бы вам кое-что объяснить. По крайней мере, это входит в мои обязанности.

Они оба устроились поближе к огню.

— Вот вкратце положение дел, — начал Фоуден. — Вы сами должны его оценить. Вы знаете, что война началась довольно неожиданно для нас. Мы не думали, что англичане пустят все ко дну в течение двух или трех месяцев. Когда была объявлена война, я находился в Берлине у Шликена. Мы сверили списки всех агентов, находящихся на службе. Многие агенты наружной разведки и сотрудники секретных служб не успели вернуться в Германию. Они были рассеяны по всему свету. На месте Шликена многие приложили бы нечеловеческие усилия для их репатриации и наверняка потеряли бы половину. Вернуться смогли бы от силы пятьдесят процентов, и что толку? — он с удовольствием выпустил облако синеватого дыма и продолжал:

— Тут и проявилась гениальность Шликена. Мы сидели вдвоем в его бюро на Фридрихштрассе за стаканом коньяка. Вдруг он сказал: Эмиль, у меня возникла одна идея. Мы оставим всех наших зарубежных агентов в их странах. Оставим на месте всех, кого знаем и к кому питаем доверие. Даже не будем пытаться установить с ними связь». Это была, безусловно, блестящая идея. Вот именно, блестящая, — продолжал Фоуден, выпуская кольца сизого дыма. — В нескольких словах: мы оставляем нашего резидента на месте. Он, разумеется, живет под чужим именем и становится другой личностью. Вернуться в Германию он не может. К нему не посылают связных. Что ему делать? Он не получает никаких денег на расходы. Его коммуникации перерезаны, да к тому же с его стороны было бы чистейшим безумием ими воспользоваться. Один или два круглых идиота так и поступили, и англичане их, разумеется, сцапали. Шликен был готов и к этому. Те, кому не хватает ума, сами заслужили такую долю.

— А другие? — спросил Феллс.

— Вы прекрасно можете себе представить, что произошло с другими. Посредственности, как и предполагал Шликен, постарались натурализоваться в своих странах и получить какую-нибудь работу. Пристроились, не теряя надежды когда-нибудь вернуться в Германию. А самые способные постарались создать себе устойчивое положение. Их считали французами или англичанами. И при наличии ума, а также неплохого начального обучения ремеслу они смогли войти в контакт с секретными службами Великобритании. И продолжали служить Германии в надежде вернуться на землю рейха не просто так, а с ценной информацией!

— Все ясно, — кивнул Феллс.

— Когда мы дошли по списку до вашего имени, — продолжал Фоуден, — то Шликен сказал: «Я знаю, что сделает Феллс. Он ненавидит англичан. Они обошлись с ним со всей возможной несправедливостью. Они выгнали его из армии. Они заключили его в тюрьму. Они опозорили его доброе имя. Его энергия и верность долгу превратились в ненависть, которая послужит нашим интересам. Вот увидите, Феллс еще докажет свою сообразительность!»

Фоуден сделал затяжку, наполняя горло дымом и выпуская его понемногу. Он продолжал:

— Шликен держался того мнения, что какая-либо из секретных служб прибегнет к услугам Феллса, а он не упустит случая для тайной работы. Англичане, безусловно, не будут знать о том, что он был агентом Шликена! Вы поняли?

— Шликен просто гений, — ответил Феллс. — Он досконально знает не только свою работу, но и человеческую психологию.

— Вот именно, — подтвердил Фоуден. — Вы вполне отдаете себе отчет, в какой мере ему удалось вас понять. Я прекрасно помню эту нашу с ним беседу. Он сидел за столом, глядя на меня поверх стакана с коньяком, и его глаза блестели за стеклами пенсне. Вы помните его пронзительные глазки, его острый нос — точь-в-точь лезвие бритвы?! Он пристально посмотрел на меня и, улыбнувшись, сказал: «Остается только одно — оставить Феллса на месте на год-два, сколько придется, и дать ему шанс проявить себя с наилучшей стороны. И тогда, дорогой Эмиль, настанет время, и мы отправим вас на розыски нашего верного друга Феллса!»

— Это было умно задумано, — сказал Феллс. — Блестящая работа, Фоуден!

— Бесспорно, — подтвердил Фоуден. — Я покинул Марокко и приехал сюда. Годами я разыгрывал комедию для англичан. Навязывался дважды к английским властям, якобы для того, чтобы вручить им ценные сведения о Германии. Они все знали сами, но это должно было подтвердить подлинность моей информации. Потом, когда я сумел создать впечатление, что располагаю поистине сенсационными сведениями, они были рады впустить в Англию моряка Фоудена, младшего офицера, годами плававшего на каботажнике у марокканских берегов. Но даже если мы признаем гениальность Шликена, то мы еще не оценили ее в полной мере! Слушайте!

Он наклонился вперед. Его глаза сверкали. Феллс понял, что этот человек обожал свою профессию, что полное напряжение сил и опасность были для него чем-то вроде тонизирующего средства.

— Я сказал Шликену: предположим, что вы ошибаетесь в Феллсе, вдруг он переметнулся на другую сторону, и через год или два, когда вы отправите меня на его поиски, я попаду в ловушку. Знаете, что он мне ответил? Можете хотя бы представить?

— Нет, не могу, — ответил Феллс, — но готов спорить, что это была просто находка!

— И впрямь, это была находка. Вот что он мне ответил: «Предположим, что Феллс действительно нас предал. Допустим, что из скрытого ли патриотизма или от вульгарной нехватки денег или по какой другой причине Феллс снова решил стать примерным англичанином и служить этой бесовской породе! Допустим, он выболтает им все наши секреты… Отлично!

Обойдемся без него. Более того: представим, что вы нашли его, а Феллс оказался предателем. Вы должны сохранять полное спокойствие. Они решат, что и Феллс, и мы работаем на них. Мы забросили Феллса в Англию и сможем вернуть его в Германию. Они подумают, что один из их многочисленных агентов в Германии сможет войти с ним в контакт».

— Не правда ли, гениально? И что еще более важно, соответствует действительности.

Феллс промолчал. Он подумал: «Старик Феллс, что бы ты ни сказал, что бы ты ни сделал — ты в ловушке! Каковы бы ни были их тайные намерения, тебе конец. У Шликена дьявольская ловкость. Ты им нужен в качестве заложника. Так или иначе, тебе крышка!»

Вслух он сказал:

— Да, герр Шликен мне польстил. Я-то думал, что он знает меня лучше. Неужели бы я захотел сделать хоть что-нибудь для англичан после того, как они со мною обошлись подобным образом?

— Вот именно! — кивнул Фоуден. — В точности это я ему и высказал. Он и сам прекрасно это знает. В то же время вы должны признать, что теория демонстрирует: мы ничего не оставляем на волю случая.

— Я буду, счастлив, удрать отсюда, — заявил Феллс. — Мне осточертела эта страна. Шликен отлично знает, что я думаю об этой проклятой дыре и ее обитателях!

— Мой друг, ваше желание вот-вот исполнится! — любезно улыбнулся Фоуден. — Откровенно говоря, все складывается превосходно! Наш добрый друг мистер Куэйл считает, что мы заперлись в комнате, и я выкладываю вам свои сведения, за которые он дает мне пять тысяч фунтов.

— Именно так, — ответил Феллс. — Кстати, у меня при себе причитающиеся вам четыре тысячи фунтов.