Пьетро велел ей пока не ходить по магазинам. Я тоже попросил Вэл оставаться дома как можно дольше. Как только мы вернемся в Чикаго и я установлю новые меры безопасности, она сможет вернуться к своей обычной рутине.

         Сэмюэль закатил глаза, но тут же вскочил на ноги. Охранники все равно не подпустили бы к двери никого, кто не прошел бы первичный досмотр.

         — Я хочу покататься на велосипеде! — воскликнул Леонас.

         — Это слишком опасно, — сказала Вэл.

         — Я собираюсь стать Капо. Это еще опаснее!

         Несмотря на сложившуюся ситуацию, на моих губах появилась улыбка, и даже Пьетро рассмеялся. Данило, как всегда, выглядел сурово. Большую часть этих дней он был погружен в свои мысли, вероятно, представляя сценарии нынешней ситуации с Серафиной. Делить свое внимание между Индианаполисом и Миннеаполисом становилось все труднее с каждым днем. Я старался во что бы то ни стало избегать мыслей о том, что сейчас переживает Серафина. Они не привели ни к чему, кроме отчаянию и ярости. Ни то, ни другое не было полезным.

         В гостиную вошел Сэмюэл с бледным лицом. В руках он держал сверток.

         — Это только что доставили. Посылка от Римо Фальконе.

         Его голос дрожал, и когда он оторвал взгляд от свертка, в его глазах сверкнул ужас.

        Инес всхлипнула и прикрыла рот ладонью.

         Данило вскочил на ноги, и я тоже поднялся, только Пьетро, казалось, застыл на своем месте.

         — Как вы думаете, он прислал нам кусочек Серафины? — спросил Леонас.

         Я подошел к столу, схватил его за руку и рывком поставил на ноги. Он поморщился.

         — Наверх, — прорычал я.

         Глаза Леонаса вспыхнули от шока. Я отпустил его, и он помчался наверх.

         — И вы тоже, — сказала Валентина Анне и Софии, которые не колебались ни секунды.

         — Открой его, — прошептала Инес, вскакивая на ноги и опрокидывая стакан.

         Она бросилась к Сэмюэлю, словно хотела вырвать у него сверток и посмотреть, что там внутри. Я не мог этого допустить. Не раньше, чем я узнаю, что там. Инес была сильной женщиной, но некоторые вещи были просто за пределами того, что она могла вынести.

         Я перекинул мою руку вокруг ее талии, останавливая ее. Она отчаянно сопротивлялась.

         — Отпусти меня, Данте! Отпусти меня!

         — Инес, успокойся, — настаивал я.

         Она сверкнула глазами.

         — Ты бы успокоился, если бы на месте Серафины была Анна? Если бы там оказался ее палец или ухо? Не смей больше говорить мне, чтобы я успокоилась, слышишь?

         Инес всегда была уравновешенной, спокойной женщиной. Она никогда не кричала на меня. Пьетро наконец поднялся на ноги и обошел стол, прижимая Инес к себе.

         — Инес, позволь нам....

         — Нет! — прошипела Инес и оторвалась от Пьетро.

         Она, шатаясь, подошла к Сэмюэлю, который даже не пытался сопротивляться, когда она вырвала сверток из его рук и разорвала его. Из пакета выпала белая простыня. Она упала на пол мягкими волнами, демонстрируя кровавое пятно.

         Инес издала сдавленный звук. На мгновение мы все замерли. Не было никакой ошибки в том, что означала эта кровь.

         Сэмюэль наклонился, поднял листок бумаги, прикрепленный к простыне, и начал читать тихим, дрожащим голосом:

         Дорогой Данте, Данило, Пьетро и Сэмюэль,

         Уверен, что вы собрались в это непростое время вместе. Это позволяет мне преподнести свой подарок всем вам. Делиться значит заботиться, верно?

         Я всегда думал, что традиция кровавых простыней Фамильи была нелепым пережитком прошлого, но должен сказать, что поменял своё мнение. В этом есть что-то очень приятное, в представлении доказательства своей победы своим противникам. Вы будете счастливы услышать, что я дал Луке знать, как позаимствовал традицию его Фамильи, чтобы отправить вам очень наглядное послание. Он передает вам привет.

         На тот случай, если ваши измученные беспокойством мозги не смогут расшифровать эту простынь, позвольте мне изложить вам по буквам. Эта прекрасная девственно-белая простыня свидетельствует о том, что Серафина лишилась девственности.

         Пьетро, должен сказать, чтобы ты запустил фейерверк. Она боролась со мной зубами и ногтями, защищая свою честь. Это делало мои притязания на твою прекрасную дочь еще более развлекательными.

         Голос Сэмюэля перешел в хрип. Инес упала на колени и заплакала. Слезы текли по лицу Вэл, ее пальцы дрожали у рта, полные ужаса глаза смотрели на меня.

         Данило уставился на простыню, его лицо застыло, руки безвольно повисли рядом.

         Пьетро стоял спиной к нам, его плечи дрожали. Мои мускулы сжались в состоянии шока и гнева, настолько глубокого, что угрожали разрушить стены, которые я строил десятилетиями.

         Сэмюэль продолжил читать, его голос был прерывистым и мучительным.

         Интересно, что ты сейчас чувствуешь, Данило, зная, что я взял то, что тебе было обещано?

         А ты, Сэмюэль, зная, что я осквернил твоего близнеца? Что она жестоко страдала из-за того, что ты посмел ступить на мою территорию. Надеюсь, урок усвоен?

         А как насчет тебя, Данте? Что ты чувствуешь сейчас, когда не смог защитить одного из своих, потому что был слишком горд, чтобы признать свое поражение? Надеюсь, твоя гордость стоит того, чтобы увидеть доказательство, как Серафина страдала от моих рук, или я должен сказать члена?

         Может, твоя гордость и не является твоим падением, но это точно падение твоей семьи, Холодная Рыба.

         С уважением,

         Римо

         (P.S. один раз не в счёт, верно? Может, я смогу послать вам второй комплект простыней.)

         Данило бросился к простыне и достал из брюк зажигалку, пытаясь поджечь ее. Я схватил его за руки, но он отчаянно сопротивлялся. Наконец он вырвался и, спотыкаясь, побрел к кабинету Пьетро. Карла иногда говорила о чистилище, когда мы обсуждали ее веру. Я всегда считал идею ада нелепой. Но сегодня я испытал свое собственное личное чистилище, и повёл свою семью в огонь вместе со мной.

ЧАСТЬ 6

Валентина

         Инес вскочила на ноги. Ее движения были отрывистыми, будто она была пьяна и не могла контролировать свои конечности. Она была пьяна только от страха. Она дрожала и плакала, когда бросилась к Данте.

         — Дай ему то, что он хочет, Данте. Все, что он захочет!

         — Инес, — сказал он с натянутой ноткой.

         Я видела боль в его глазах. У Данте не было никаких проблем с принятием трудных, тяжелых решений, но это было за пределами всего, что он когда-либо ожидал.

         Она упала на колени, цепляясь за икры Данте. Посмотрела на него снизу вверх.

         — Я умоляю тебя, Данте. Я стою на коленях, пожалуйста, спаси мою дочь, спаси Фину. Пожалуйста.

         Пьетро затрясся, а потом, спотыкаясь, шагнул вперед и схватил ее за плечи.

         — Инес, перестань. Инес.

         Она боролась с ним, цепляясь за ноги Данте, будто они предлагали спасение: спасение Фины.

         Я не могла дышать. Комната была пропитана таким количеством отчаяния и страха, что у меня перехватило горло. Я всегда боялась, что война доберется до нашей семьи, но никогда так, как сейчас.

         Данте застыл, глядя на свою сестру сверху вниз.

         — Инес, — тихо сказал он.

         Я прижала руку ко рту, стараясь не заплакать. Я видела себя на месте Инес, могла представить ее отчаяние, ее тоску. Если бы Анна оказалась в руках Римо... я бы тоже на коленях умоляла всех, кто способен спасти ее, выбросила бы свою гордость из окна и поползла бы, если придется. Но я не была уверена, сможет ли Данте спасти Фину, и он тоже не был уверен. Потому что Римо играл в дьявольскую игру, которая ему слишком нравилась.

         Сэмюэль помог отцу поднять Инес на ноги, и она упала в объятия Пьетро, прижимаясь к нему и всхлипывая. Я никогда не видела Инес такой, и слезы, которые я пыталась сдержать, теперь свободно текли по моим щекам.

         До нас донесся звон разбитого стекла и грохот падающей мебели, за которым последовал рев Данило, полный ярости, отчаяния и даже вины. Пьетро и Сэмюэль наполовину вынесли Инес из комнаты. Данте и я остались в гостиной, на расстоянии многих шагов друг от друга, застыв на месте. Между нами повисло чувство отчаянной беспомощности.

         Наши глаза встретились. Лицо Данте превратилось в суровую маску, в глазах застыло смятение. Я хотела сказать что-нибудь ободряющее, чтобы облегчить груз ответственности, лежащий на его плечах, но мой разум был пуст.

         Мой взгляд снова нашел простыню, и я тихо втянула воздух. Не хотелось даже думать о том, через что прошла Серафина, как Римо навязался ей. Представив себе ее страх, стыд, боль, я снова залилась слезами. Данте подошел к простыне, поднял ее и аккуратно сложил, затем сунул обратно в пакет.

         — Что ты делаешь? — спросила я бесцветным голосом.

         — Я собираюсь отправить ее в лабораторию.

         — Ты думаешь, что это не кровь Серафины?

         Губы Данте сжались.

         — Нет. Но мне нужна абсолютная уверенность.

         Образцы крови и ДНК были взяты у всех членов нашего круга, чтобы облегчить идентификацию в случае жестокой смерти. Даже у Анны и Леонаса образцы были взяты сразу после их рождения. Я старалась не задерживаться на этой мысли.

         Данте поднял трубку телефона, и через минуту в особняк вошел Энцо. Он и многие другие люди по очереди охраняли особняк и прилегающие улицы. Данте спокойно объяснил ему, что он должен делать, и, как обычно, Энцо спокойно слушал, его лицо ничего не выдавало. Его спокойствие было тем, что я ценила в телохранителе.

         Он мельком взглянул в мою сторону, прежде чем направиться к выходу со свертком.

         — Пойду проверю, как там дети, — сказала я.

         Даже если бы я жаждала оказаться в объятиях Данте, я могла бы сказать, что ему необходимо было несколько минут побыть одному. Он кивнул, уже поворачиваясь ко мне спиной.

         Я вышла из комнаты. Теперь в доме царила жуткая тишина. Данило перестал бушевать за закрытой дверью кабинета Пьетро, и почему-то тишина забеспокоила меня еще больше. Я быстро поднялась наверх. Приглушенные рыдания доносились из коридора, где находилась спальня Инес и Пьетро.

         Мое сердце сильно сжалось, и пришлось прислониться к стене, чтобы успокоиться, прежде чем я осмелилась войти в комнату Софии.