— Пусть тут, — Федор поставил шубу около двери.

Фомичев уже разлил по стаканам водку.

— Бери, Федя, — кивнул он на стакан. — Кончил дело — гуляй смело.

— Жаль, ружья не было, — присаживаясь к столу, сказал Федор, — куропатки, честное слово.

— Где? — оживился Иван Иванович.

— Там у нас на свалку прилетели.

— В городе стал пулять?..

— Какой город, считай, окраина.

— Что бы мы стали с ними делать? Ты, Федор, с этим делом поосторожнее. Иван ночь спать не будет — знаешь, он какой заядлый. — Фомичев поднял стакан.

— Расскажите, Иван Иванович, люблю про охоту слушать. Вы ведь с двустволкой не расстаетесь, расскажите. — Федя выпил и сразу почувствовал себя легко, без стеснения, словно сбросил жавший под мышками парадный пиджак. Но по тому, как Владимир Николаевич улыбнулся и посмотрел на Ивана Ивановича, Федор понял, что история будет позанятней, чем у Мюнхгаузена.

— Да какой охотник, — Иван Иванович постучал своим стаканом и этим жестом поторопил, стараясь замять разговор об охоте.

— Тогда я расскажу, — с готовностью откликнулся Фомичев. И, не дожидаясь, что на это ответит Иван Иванович, спросил у Федора: — Представляешь охоту на медведя?

— Про медведей я уже слыхал, — протянул Федор.

— Согласен, — живо ответил Фомичев, — а про шкуру?

— Про шкуру послушаю.

— Так вот. Пристал Иван к одному охотнику, еще на Вилюе. Покажи да покажи берлогу. «Зачем тебе», — отнекивается охотник. «Шкуру моей Катерине захотелось, — признался Иван. — У всех теперь шкуры, а у тебя три ружья и…» Охотник сдался. «Пойдем, — говорит, — в воскресенье в тайгу на лыжах». А Иван на лыжах до этого не умел ходить. «С вертолета, — спрашивает, — нельзя?» — «Нельзя, — говорит охотник. — Со сна кого хочешь можно напугать. Какая у пуганого шкура, не то качество».

Идут по лесу, охотник впереди, Иван сзади. «Слушай, — говорит Иван, — так шкуру я беру». — «Как получится, — отвечает охотник, — спички потянем, кому достанется». Делили, делили они шкуру — переругались.

— Ну и врать же ты, Владимир… — поерзал на стуле Иван Иванович.

— Не знаю, чем бы у них эта дележка кончилась, — не обращая внимания на реплику Ивана Ивановича, продолжал Фомичев. — Охотник показал с горы: «Во-он видишь, Иван, берлогу. Под самым спуском дыра. Туда и правь». А шли они по северным склонам, так как на южных буграх погнало снег, и они дымили уже вовсю паром на солнце. А как известно, медведи делают берлоги всегда на северных склонах. Охотник съехал с горы, обогнул берлогу. Стоит за деревом, ожидает Ивана. А у Ивана ноги трясутся, стоит как на вибраторе. Снял он лыжи, лег на них, оттолкнулся и с ходу в берлогу влетел… Медведь даже оторопел и говорит ему: «Забирай шубу, мне все равно пора вставать…» Пьем за охотников, — поднял стакан Фомичев.

— За шкуру тогда, — засмеялся Иван Иванович, вставая из-за стола. — Сходим, Федор, в буфет. Может, чего горяченького поедим. От этой закуски аппетит разгулялся.

— Пошли, — поднялся Федор.

— Идите, а я со стола уберу и спать лягу.

— Ладно, отдыхай, — разрешил Иван Иванович. Он разрумянился, глаза заблестели, как у мартовского кота. — Нам, молодежи, в самый раз только к девушкам.

Иван Иванович с Федором зашли в номер, оставили полушубки и поднялись в буфет. За столиками сидело несколько человек. Буфетчица в фартучке белым сердечком была так миловидна, что ноги сами понесли Ивана Ивановича к буфетной стойке.

— Девушка, наше вам, — начал Иван Иванович нести первое, что на ум пришло. — Мы здесь, чтобы покорить ваше сердце.

— Пожалуйста, покоряйте, — мигом нашлась буфетчица и светло улыбнулась. — Вон сколько посуды…

Иван Иванович проследил за ее взглядом и только сейчас увидел на двух столах груды грязных тарелок, стаканов.

— Ого! — вырвалось у него.

— Холостому тоже приходится мыть посуду, — скромно сказал Федор.

— Но когда хочется, — поддержала разговор буфетчица, — а хочется так редко…

— А что, Федя, поможем! — по-своему понял Иван Иванович. Он снял пиджак, набросил на спинку стула, закатал рукава фланелевой в клетку рубашки. — Федор, подавай посуду!

— Ох вы, горе мое, — всплеснула руками буфетчица. Она достала из ящика то ли простыню, то ли скатерть. Иван Иванович поднял руки, и она перетянула его живот.

— Эхма, да не дома, — пристукнул ногой Иван Иванович. Он сейчас походил на повара с карикатуры. Только не хватало большой деревянной ложки за поясом. Пока буфетчица подсчитывала выручку, Иван Иванович с Федором вымыли посуду. Иван Иванович старательно намыливал тряпку, тер тарелки, стаканы и передавал их Федору. Федор основательно споласкивал их под краном и составлял тарелки на поднос, стаканы на подставку.

Иван Иванович работал вдохновенно. Буфетчица иногда бросала насмешливый взгляд на своих добросовестных помощников. Через час посуда блестела. Буфетчица поставила на стол пиво, подогретые сосиски.

— Угощайтесь!

— Прошу с нами, — Федор придвинул стул.

— Меня зовут Зоей, — назвалась девушка и села за стол. — Хоть пивом и не чокаются, но с хорошими людьми можно.

Все трое скрестили стаканы.

Иван Иванович чувствовал себя хорошо, лицо светилось, как озеро в солнечную безветренную погоду. Он посмотрел внимательно на Зою. Ему хотелось, чтобы и ей было так же хорошо. В такие минуты Шустров желал счастья всем. Он готов был обнять весь мир. «Но почему бывает так, — думал Иван Иванович, — если тебе плохо, то и рядом с тобой нехорошо. Охота кому-то досадить. И как странно устроен человек. Когда ему плохо, он норовит не в себе искать виноватого, а в других, и чаще всего страдают близкие». Тут бы погарцевать, когда рядом такая прекрасная девушка, хвост павлиний распустить, а он о человечестве скорбит.

— Что с вами, Иван Иванович? — встревожилась Зоя.

У Ивана Ивановича, как говорили его знакомые, всегда все на лице написано, все переживания. Взял Шустров вдруг и рассказал ей, человеку постороннему, о сегодняшнем провале. Зоя сказала, что у нее брат на руднике главным механиком. Сейчас он здесь. Возможно, к закрытию буфета и зайдет за ней. Может, он чем и поможет. Северянин ведь.

— Подождем! — оживился Иван Иванович. — В таком деле поспешность ни к чему.

Иван Иванович положил на стол деньги за ужин. Зоя замахала руками.

— Придем к вам в гости — другое дело, угостите.

Брат Зои Борис оказался человеком сообразительным, деловым. Выслушав Ивана Ивановича, он сразу предложил три списанных экскаватора. Машины маломощные, но на ходу. В хозяйстве им на первое время пригодятся. Рудник получил современные машины, и в этих дрыгалках отпала нужда. Продать их смогут как металлолом. Иван Иванович еще выпросил дизельный новый мотор — тут уж Зоя постаралась повлиять на брата.

— Да и вообще, если бы не вы, Зоя, не знаю, как бы дальше мы жили, — сказал ей Иван Иванович на прощанье. А ее брата заверил: — Вот в директивы попадем — сполна рассчитаемся.

В коридоре Иван Иванович распростился с Федором и долго слушал, как удалялись по коридору его тяжелые гулкие шаги. Ему не хотелось отпускать от себя этого неразговорчивого парня. Казалось, само присутствие Федора вносило успокоение. Затихли в конце коридора шаги, а Иван Иванович все еще стоял около своего номера. Это же безумие — начинать строительство на пустом месте, без крыши над головой. На что надеяться?.. Иван Иванович нетвердой рукой отпер дверь. Сосед уже лежал в постели, и это как-то успокоило. Иван Иванович крадучись добрался и сел на краешек, чтобы не скрипнула кровать, отдышался, и опять мысль зацепилась за обрывок какого-то разговора, и ниточка потянулась…

С каким легким сердцем Фомичев сует голову в это ярмо. Иван Иванович объяснить себе этого не мог. Не находилось слов оценить происходящее. Конкретно никакие проекты не разработаны. Заказы на заводах не размещены, да и, собственно, какая может быть речь о поставщиках, когда ни техники, ни материалов. Как только Фомичев ничего этого не видит, не понимает — может, голову вскружило кресло? Все-таки в тридцать пять лет начальник крупной стройки. Но одно дело — сидеть в главке, давать указания и совсем другое — самому работать, самому за все отвечать. Иван Иванович саданул кулаком подушку, как будто дал кому-то под ребро, и почувствовал, как хрустнули суставы.