Фомичев шел тихой безлюдной улицей. Падал лениво снег, город, закутанный в снежную пелену, чутко слушал, казалось, его и успокаивал своей непричастностью к сиюминутному, проходящему. Фомичев мысленно одолел весь путь по мягкой дорожке от выходной двери обкома до кабинета первого секретаря, и снова, как тогда, забилось сердце. Он анализировал, спорил, не соглашался с собой, с ними, настойчиво искал свой промах. А вот до сути добраться мешал, казалось бы, пустяк: как ни старался, он не мог припомнить лица ни Шаймухамедова, ни Толченова. «Дался мне этот ковер», — вновь подосадовал Фомичев. Черт возьми, какой же просчет допущен в докладе? Да, собственно, о каком докладе речь? Просто поделился с руководящими товарищами планами: с чего думает начать стройку, как и где мыслит построить перевалочную базу. Конечно, в черте города. Вот, пожалуй, и все. На всякий случай и место указано, за Мокрым распадком, на пологом склоне сопки, по соседству со зверофермой.

Только сейчас Фомичев понял: видимо, нужно было сделать обстоятельный доклад с цифрами-выкладками. Ведь не случайно Шаймухамедов обратил внимание на то, что прежде всего они, гидростроители, временные. И откуда ему знать, что строить они будут добротно и красиво. Фомичев поежился от досады на себя. «Мальчишка, недотепа, — вырвалось со вздохом. — Липовый дипломат. Да что я в самом деле? — вдруг рассердился Фомичев. — А ведь приехал не в посольство вражеской страны?» Опять же, на то и руководитель, тем он и отличается — позицией, широким кругозором, пониманием перспективы, деловитостью.

«Ах ты, — досадовал Фомичев. — Сейчас я бы их убедил, не с того начал там, а у нас, у русских: «силен задним умом». Горазд руками махать после драки. Французы это называют «поймать мысль, скатившись с лестницы». — И Фомичев ясно осознал, что вся надежда теперь только на себя, на своих людей, на коллектив, который придется создавать. — И все будет зависеть от того, как сами строители поставят дело. А в обиженного играть не годится. Да на это и времени нет. Если честно признаться, какое это еще управление строительством, — так, участок от Вилюйской ГЭС, разведка боем, задел на будущее. Еду на колымскую стройку, — ни сметы, ни технической документации — опережаем события».

Владимир Николаевич шел по улице размеренным шагом. Улица неприметно повела вверх. Он остановился. Перед ним — зажатый сопками город, только узкая лента Колымской трассы тянулась бесконечно вдаль. С двух сторон застывшее ледяное поле Охотского моря. В четыре-пять этажей дома тесно лепились друг к другу. Снег начал редеть, и сделалось светлее.

Фомичев спустился и вышел к ресторану «Северный».

Еще из вестибюля Владимир Николаевич увидел Ивана Ивановича — тот махал ему рукой. Он снял пальто, провел рукой по серебристому ежику и вошел в зал. В квадратном зале с низким потолком, натужно поддерживаемым деревянными колоннами, в четыре ряда стояли столы. На приступке сидели музыканты.

— Нельзя было от них подальше? — усаживаясь, Фомичев кивнул на музыкантов.

— Нельзя, — сухо ответил Иван Иванович.

Фомичев осмотрелся: все столы были заняты.

— Что будем есть?

Иван Иванович подал Фомичеву меню.

— Мы уже с Федором заказали котлеты «В полет», кету с пуком на закуску.

— Ну, а выпить? И где Федор?

— Милиционер от крыльца прогнал — стоянки нет, поехал за угол.

— Федору нельзя, а нам-то с тобой можно?

Фомичев полистал меню.

— Крабов не заказали? Ну, это зря. Краб под водочку…

И тут ударил барабан, и последние слова Фомичева потонули в грохоте. Одна за другой пары выходили танцевать в узком проходе между колоннами. Кому не хватало места, топтались около столиков.

Фомичев жестом подозвал официантку. Она, жонглируя подносом, принесла закуски и бутылки.

Подошел Федя. Он положил на край стола сверток и, отпихнув ногой стул, сел рядом с Иваном Ивановичем.

— Руки мыл?

— На, — показал Федор свои, как лопата, ладони.

— То-то.

Фомичев засмеялся.

— А я и забыл, — и, косясь на Ивана Ивановича, поднялся из-за стола.

Пока Владимир Николаевич мыл руки, Федор попросил официантку сделать строганинки. Официантка взяла сверток и, лавируя между столами, поспешила на кухню. Через минуту принесла блюдо строганины.

— Перчику, соли — сами по вкусу.

Иван Иванович натряс из перечницы в солонку перца, смешал ножом перец с солью и посыпал этой смесью розовые стружки чира. В тепле они быстро отходили, и нежные лепестки на глазах меркли.

— Ух ты! — Фомичев потер руки. — Строганина! — Свет от лампочки падал на Фомичева, и оттого он казался выше ростом и лицо его стало мягким и добрым. Он сел, поменял местами тарелки с едой, и еда стала смотреться по-новому, аппетитней.

Иван Иванович следил за изящными движениями Фомичева и, казалось, забыл об ужине. Слова Фомичева вернули его к столу. Иван Иванович вышиб пробку и побулькал водку в рюмки только до поясочка.

— За что? — поднял рюмку Владимир Николаевич. — А ты, Федор?

— Я лимонад.

— Лимонад так лимонад…

— За строганину, — поднял рюмку Иван Иванович.

— А почему за строганину, — не согласился Фомичев. — Строганина на столе положена. Давайте за то, чтобы не вешать нос…

— Это верно, давай, — оживился Иван Иванович.

Выпили и за строганину.

— Вкуснее ничего не ел, во рту тает. — Федор подцеплял вилкой стружку чира и, закрыв глаза, отправлял в рот.

— Тебе и не полагается, лимонад никто не заедает чиром…

— Пусть ест, — вступился Фомичев.

— А ну, под краба, — вдохновился Иван Иванович и опять взялся за бутылку. — Поглядим, как пойдет, — и по верхний поясок налил.

В ресторане потемнело от народа. За столами все говорили разом. Музыканты разыгрались — каждый выжимал из своего инструмента все. Пыль стояла столбом, потускнели лампочки.

Фомичева двинули под локоть, вышибли рюмку, водка пролилась в котлеты.

— Смокинг испортил, — отряхивая пиджак, чертыхнулся Владимир Николаевич и голоса своего не услышал.

Только Федя не терял присутствия духа. За обе щеки уплетал все, что было на столе.

— Пойдемте отсюда — дышать нечем, — поднялся из-за стола Фомичев.

— Дело говоришь, — поддержал Иван Иванович.

Федор собрал в газету строганину, хлеб, крабы, поставил в карман непочатую бутылку водки, и они вернулись в гостиницу.

В гостинице Федор сунул Ивану Ивановичу сверток и бутылку.

— Я только отгоню свою ласточку и тут же нарисуюсь.

Фомичев с Шустровым поднялись на свой этаж и в коридоре остановились.

— К тебе или ко мне? — спросил Фомичев.

— У тебя жевать нечего.

— Нечего, — согласился Владимир Николаевич.

— А у меня во! — похлопал Иван Иванович по свертку.

— Ну тогда ты и хозяин, ты и барин. Но у тебя сосед, — подтолкнул Фомичев Шустрова. — Давай ко мне.

— Хоромины у тебя, а у нас на двоих щель.

Огляделся Иван Иванович, как будто впервые увидел комнату.

Фомичев снял пальто, задвинул под кровать коврик и взялся за приготовление ужина. Он достал из тумбочки тарелку с сахарным песком, серебряную ложечку.

— Вот, пожалуй, у меня все.

— Разворачивай теперь это, — Иван Иванович положил на стол газетный сверток.

— Вот уж чего не ожидал, — удивился Фомичев. — А я, признаться, еще дорогой вспомнил о ресторане и пожалел, что такую закуску оставили. Когда ты успел, Иван?

— Тянусь вверх, но не расту, это все Федор успел.

— Аплодисменты! — похлопал Фомичев по плечу Ивана Ивановича и пошел мыть стаканы.

Иван Иванович ссыпал из тарелки на газету сахар, ополоснул тарелку и разложил строганину.

— Ну вот, — оглядывая стол и потирая руки, сказал довольный Иван Иванович. — Оцени?

— Неплохой натюрморт, но до «Селедок» Ван Гога далеко.

В дверь несмело постучали.

— Ну, чего скребешься, — открыл дверь Иван Иванович.

— А я думал, вы там.

— Да ты входи, Федя. Раздевайся, а кожух определи на вешалку.