Парни как по команде бросились к ручью. Сазонова еще заметила, как Котов многозначительно глянул на Егора, на нее и побежал, обгоняя всех. Пока парни терли песком и прошлогодней травой руки, Егор Акимович прутиком из-под ведра выколупнул румяную с пригаринкой картофелину, перебросил ее с руки на руку, постудил, положил на газету.

— Разговляйтесь, Татьяна Сергеевна.

Сазоновой видно было сквозь деревья, как блестит ручей, слышно, как плещутся парни, как вкусно пахнет «печенка». К костру подошли Яшкин и Милентьев. Егор Акимович разгреб костер и, помогая лопатой, ловко подхватил ведро и вытряхнул картошку на газету. Румяные клубни, словно цыплята, побежали по газете.

— Ловите, ловите жар-птицу.

Милентьев поймал картофелину, подбежали с ручья монтажники, расхватали картошку, и все уселись в тесный круг.

Милентьев потер очки, посыпал солью рассыпчатую белую картошину, поднял ее над головой.

— За прекрасное место, за новую строительную площадку, и все это возможным сделала наша замечательная картошка.

— Ура! Ур-ра! — крикнула дружная компания…

Егор Акимович набил картошкой второе ведро.

По дороге в поселок Яшкин внес предложение послать Фомичеву телеграмму… Ответ не заставил долго ждать. И был он лаконичен до предела: «Вопрос выемки торфов согласован. Стройте на подсыпках. Прекратите заниматься самодеятельностью. Фомичев». И эта «резолюция» была вполне закономерна. Все понимали, чего стоило Фомичеву защитить проект по выемке торфов и обратной засыпке. И когда вопрос уже решен и еще не высохли чернила от подписей под проектом, надо идти на попятную, отрабатывать задний ход. Это, мягко говоря, несерьезно. Тем более новое предложение не подкреплено ни техническими данными, ни инженерными выкладками, ни убедительными аргументами. Поэтому Сазонова предложила свой план: как только приедет Фомичев, «подсунуть» ему новую площадку, и пусть он сам примет решение. Характер Фомичева она знала хорошо.

Через пять дней Фомичев вернулся с утвержденным проектом. А два месяца назад попала стройка в Директивы съезда. Гидростроителям была обещана техника. Огорчало болото.

— Но куда мы лезем?

Фомичев не мог примириться с болотом. Сазонова заметила, что раз проект утвержден, то тут уж ничего не попишешь. Фомичев при ее словах недовольно поморщился.

— Мостить рублями эту гать тоже не дело. Была бы площадка, можно было бы бросить эту прорву. Глаза бы не глядели, как бульдозер по самую трубу зарывается в трясине. — Фомичев хотел напомнить о телеграмме и расспросить о площадке, но раз при этих словах они промолчали, значит, нет площадки и не стоит людей дергать.

И в этот же день, девятого мая, в День Победы, — и день-то выдался сияющий — собрались все вновь на поляне у стремительного студеного ручья. На буграх топорщилась вишневая прошлогодняя брусника, дымила синевой северная карликовая березка. Легко и глубоко дышалось настоянным на почках и на снегу воздухом. Владимир Николаевич в кремовой безрукавке блаженствовал.

— Теперь ни за что не поеду в Москву. Смотрите, какой прекрасный лес, а воздух — разве сравнишь с московским.

Пока Фомичев восторгался природой, после московской запарки, Сазонова расстелила на мху белоснежную скатерть. Яшкин раскрывал банки с зеленым горошком, с красным перцем, колбасным фаршем, печенью трески, морской капустой, банки, банки, банки… Милентьев вынул из рюкзака пару бутылок шампанского и поставил охлаждать в говорливый, холодный до ломоты в руках ручей.

— Вот бы где построить поселок, великое место, — не переставал восхищаться Фомичев.

— Это только сверху, а копни… — подзадоривала его Сазонова.

— А что, давайте попробуем покопаем…

Откуда-то взялась и лопата. Фомичев поплевал на руки и принялся за работу.

— Видали! — крикнул он, подсекая и скатывая рулон дерна, под которым лежал гравий.

Фомичев смахнул рукой со лба пот.

— Товарищи, да это клад, честное слово. — И он взялся копать землю то в одном, то в другом месте. Наконец умаялся, сел на пень. — Два дня вам сроку — геологию мне на стол, — непререкаемо заявил он Яшкину и, не давая ему возразить, добавил: — Если понадобится, полечу в Москву, буду доказывать и докажу. — Фомичев встал. — Чтобы ни одного кустика мне не попортить, — окинул он великолепный лесной массив. — Нарезать скверы, зеленую зону.

Фомичев говорил так, как будто вопрос перебазировки поселка был уже решен и он дает последние указания. Но как всегда, от идеи до проекта — дистанция огромного размера. Первыми запротестовали проектировщики. Предложение Фомичева встретила в штыки и дирекция.

— Мы же вам согласовали привязку к болоту, вот и стройте. Затвердили объемы, деньги. Что вам еще надо?..

Звонок из главка тоже не сулил ничего хорошего.

— Фомичев, вы что там Америку открываете?! Не теряйте на прожекты время, не ослабляйте темпы строительства.

Фомичев дождался данных геологоразведки и в лихорадочном темпе принялся пересчитывать, перекручивать со своим техотделом перебазировку поселка на новое место. Выявил затраты уже на выполненные работы, подбил экономический эффект от перебазировки, вывел конкретную экономию старого и нового проекта. Все обосновал расчетами и с этими данными опять выехал в Москву.

Как только строительство ГЭС получило прописку на Колыме после XXV съезда КПСС, стройка резко пошла в гору. И Фомичев заторопил управление свое из Уптара перебираться на створ. На основные сооружения.

Строительство опорной базы в Уптаре набирало силу, поднимались один за другим жилые в промышленные здания. И хотя пустили на полную мощность центральную узловую котельную, работы не убавилось, дел оставалось по оборудованию базы, как говорится, невпроворот.

Фомичев вызвал к себе Жильцова.

— Поедешь на створ, Егор Акимович. С кровью отрываю вашу бригаду, но там основные сооружения, надеюсь, понимаешь?

Егор взялся за рукавицы.

— А чего не спросишь, — придержал Фомичев Жильцова, — к кому едешь?

— Не к теще, — усмехнулся Егор.

Рассмеялся и Фомичев:

— Это верно, не на блины. — И голос его обмяк, подобрел: — В Синегорье к Шустрову, вот куда. Иван Иванович окрестил поселок. Синегорье, звучит, а?

— Знаю, — кивнул Егор, — Иван скажет, как вольет…

Бригадир попрощался за руку с начальником стройки, кивнул Яшкину и вышел.

— Ну так ты чего, Евгений Романович, скис? — когда Жильцов закрыл за собой дверь, спросил главного Фомичев.

— Да нет, — помялся Яшкин, — раз в помощники к бригадиру зачислили, — развел руками главный, — одно, возомнит еще…

— Этот не зазнается, — отшутился Фомичев. — С экскаваторами он мне преподал, я об этом и не скрываю — горжусь. — Фомичев взял со стола пачку сигарет, посмотрел в нее, словно пересчитал сигареты, и опустился в кресло. — Мне еще надо подумать, кого за себя оставить в Уптаре, — вдруг озабоченно сказал Фомичев. Выждал, что на это скажет главный. Но Евгений Романович молчал, тогда Фомичев досказал: — Пожалуй, я тоже соберусь в Синегорье. Решено!

Фомичеву, как видно, по душе пришлось слово Синегорье, и слово «створ» в последнее время Владимир Николаевич называл лишь тогда, когда речь заходила о больших порогах на реке Колыме.

Фомичев положил письмо на стол. Оглядел присутствующих начальников отделов, бригадиров, и ему показалось, что под его взглядом опускаются головы…

— Ваши предложения?

В кабинете стало слышно, как скреблась на стене стрелка барометра.

Кабинет начальника стройки выглядел парадным и торжественным. От окна тянулся стол заседаний, длинный, неширокий. Он напоминал взлетную полосу, а возле двери, как зайдешь — слева, рабочий стол с приставным столиком и с двумя мягкими глубокими креслами.

По левую руку пульт связи и на подставке несколько телефонов. На стене только барометр. Картин Фомичев не любил, как не любил и долгих заседаний. Потому, наверно, и кабинет казался нежилым. Здесь собирались лишь в экстренных случаях. Сегодня приглашенным не хватило мест. Несли стулья из соседних комнат. И как-то не вязались с дорогим паласом и полированной мебелью забрызганные бетоном робы строителей и лоснившиеся от масла, словно кожаные, телогрейки механизаторов. С ними соседствовали белоснежные рубашки и галстуки.