Верхотуров с туеском снова сходил в сени.

— Мы ведь как живем? По петуху да по солнцу, что нас гонит — ни гудков, ни звонков, а сколько за день наворочаешь? А, Кузьма? Мужик где хошь сила. — Верхотуров потоптался на месте. — Сплясать охота, а не под чего. Слыхал про Саломатина? — опять придвинулся к Кузьме Верхотуров и дыхнул брагой ему в шею. — Крепко живет мужик, ближе его тут никого нету, разве только… — Верхотуров поперхнулся и замолчал.

Верхотуров говорил, Кузьма больше слушал и все прикидывал, сверял, примерял чужую жизнь к своей и выходило, во многом прав Верхотуров.

— Чем паровоз лучше коня? — не то спрашивал, не то горевал Верхотуров. — И коня хватит. А про Ермака знаешь? — переключился он на песню. — Так зачинай, чего же ты, едрена мать, молчишь, а, Кузьма?.. Ты же однополчанин мой, вот ты кто… — И, не дождавшись Кузьмы, затянул сам: — «Сидел Ермак, объятый думой…» — но тут же оборвал песню. — Скажи, Кузьма, женить своих не собираешься?

— Еще не думал об этом. — на всякий случай ответил Кузьма.

— А кто торопит, — перебил Кузьму Верхотуров, — это только у турков: как вылупился, так и женился. А может быть, это и хорошо, а, Кузьма? К лучшему у них. Да еще за девку дай… а у нас вырастил, а теперь и майся, куда ее девать — не знаешь. Мы вот с бабой сколько ни зачинали мальчишку, я и топор под голову ложил. Нет, не может моя кровь перебороть ее нутро. Сколько рубанков, фуганков перевозил из города. Не веришь? Пошли, погляди.

Вышли в сени, из сеней в прирубок. Верно, и рубанки, и фуганки, и стамеска. Кузьма заглянул в оконце. За остожьем блестел голубой лоскут речки. Солнце уже тянуло за отмель, кривую как серп луны. Верхотуров отпихнул дверь и нетвердыми ногами вышел и вытолкнул за ворота двух бычков-одногодков.

— Запакостили весь двор, травоядины…

Кузьма выбрал из поленницы поленья поровнее и подсунул под полозья:

— Чтобы не ржавела окова от сырой земли, — пояснил Верхотурову.

— Так его, носом, занюханного хозяина. Тыкай, Кузьма, тыкай, — потоптался около саней Верхотуров.

Послышался стук телеги, и во двор въехала подвода. «Ага, вот и мать с дочкой», — определил Кузьма. Обе рослые, статные. Мать, чуть располневшая, скинула с плеч большую вязаную шаль и словно еще подросла. На голове у нее в тугой узел коса, у дочки такая же русая, только опущена ниже пояса. Обе белолицые, у дочки потемнее от загара лицо, и от этого голубые глаза кажутся светлее материных. «Ладные женщины, — оценил Кузьма, — а где же младшая?»

— Что же это ты, Иван, гостя заставил работать, — поприглядывалась к Кузьме хозяйка, — поди, и чаем не попоил. — Говор у хозяйки был приятный, напевный, и вся она такая домашняя.

Кузьме легко стало, словно знал ее не один год.

— Ну ты, Пелагея, скажешь, — заоправдывался Верхотуров, — мы уж и бражонкой побаловались.

— Это я вижу, — заулыбалась Пелагея и совсем раскрасавицей стала. Верхотуров распрягал лошадь, Кузьма вызвался помочь хозяйке с мешками и корзинками.

— Да что ты, — мягко отказалась она, — сами не господа, управимся. Младшенькую-то сватья не отдала, оставила погостить, вот уж проворница. Варя тоже не просидит, но та огонь.

Варя уже переоделась и как вольный ветер носилась по ограде: заносила в чулан корзины, мешки. Поставила самовар. Проворная и собой хороша — Кузьма примерялся, как подошла бы она Аверьяну. Разве маленько постарше будет, на год, но это в хозяйстве не помеха…

— Сват поклон не забыл, а вот сторожки на соболя, — ощупывая мешок, схватился Верхотуров, — что-то не ущупаю…

— Ну как же, Иван… в корзине лежат. Неужто глаз нету, вот они…

— Верно, — изумился Верхотуров. — Метляки в глазах будто на мозги сетку накинули, у тебя так не бывает, Кузьма?

— Бывает, — согласился Кузьма, — вначале просветлеет, а опосля пелена откуда-то навернется…

— Вот, вот, — затвердил Верхотуров.

Пелагея убрала воз; вымыла руки, тогда уж обратилась к гостю. Вначале пересказала, как они живут, тогда уж в свою очередь спросила Кузьму, чей, и откуда, и что за нужда привела его в их дом. Кузьма коротко рассказал о себе.

— Варька! — окликнул из-под навеса Верхотуров дочь.

— Иду, папаня, — живо отозвалась девушка.

— Тебя что ждать, — строжился Верхотуров.

— Да я тут, папаня, вот я…

— Поили дорогой карьку?

— Поили, папаня, два раза: раз на броду, другой в холодном ключе.

— То-то. Поди, всю дорогу сидели как две квашни.

— Да нет, папаня, я шла…

— Ладно, ступай, собирай на стол, вечерять время, а мы в баньку — попариться.

После бани переступил Кузьма порог избы и не узнал стол: ломится от закуски: и груздь, и рыжик, и рыба трех сортов, горшок сметаны.

Кузьма понравился Верхотуровым, особенно загорелась Пелагея побывать в Кузьминках, познакомиться с Ульяной, с братьями. Интерес вызвал Аверьян, да и Афоня не оставался без внимания: хозяйственные, обходительные, труженики.

— Парень-то, говоришь, Кузьма Федорович, один остался? — в который раз переспрашивает Пелагея, и в голосе тревога. — Не курит?

— Курить не курит — у нас это не заведено, — годов еще немного Афанасию, а так с понятием человек, хозяин.

— Чо и говорить. Оно ведь по нынешним временам: честь смолоду — платье сызнову… — уводит Пелагея разговор подальше. — Без молока-то, поди, замерли!

— Бьемся. Пока шибко маленьких нет. Рыба — Афанасий кормит, рыбак. Аверьян по плотницкой части — делов хватает. Афанасий с Ульяной и по домашности…

Пелагея со слов Кузьмы понимает: люди стоящие. Кузьма, видать, не хвастун, о себе ни слова, братьев тоже не расхваливает, сказал как бы только по делу, а сердцевину определил. Хорошо бы, Аверьян для Вари, Афоня — меньшей Тамаре. Ведь и хозяин, и по дому.

Пелагея и сама не замечает, как начинает расхваливать дочерей, не так чтобы взахлеб, как, скажем, на смотринах, нет. Но все лучшее припоминает о дочерях. У Кузьмы и у самого глаза есть. Варвара что с картинки — всем взяла. И Ульяне по нраву придется. Аверьян, наверное, и не мечтает о такой невесте, надо бы и младшенькую не упустить для Афони. Кузьма поймал себя на этой мысли и усовестился: Верхотуровы так душой просты, а он с дальним прицелом к ним.

Утром в дорогу Кузьму собирали всей семьей. Петуха ловил сам Верхотуров. Поднял на ноги все птичье войско, куры орали до хрипоты.

— Провалитесь вы пропадом, — ругался Верхотуров, а Кузьма боялся, как бы хозяин ненароком не задавил петуха.

По словам хозяина, петух был самый что ни на есть лучший, но и драчун тоже не дай бог. И выходило, что хозяева как бы избавлялись от надоедливой птицы. Петуха связали по ногам и крыльям и сунули головой в мешок, туда же Пелагея посадила молодку и корзину яичек дала Кузьме — на развод.

— Шаньгов, шаньгов положи, — хлопотал Верхотуров. — Гороховых стручков неси, Варька. Ты что как спутанная.

И шанег, и брюквы полмешка надавала Пелагея.

— Ну, так, — напутствовал Верхотуров Кузьму. — Если есть зерно, вези, мели. Сколько надо… Церковь я уже тебе объяснил. Еще чо?.. На промысел соберешься, давай в напарники, не обижу. Можешь Аверьяна вместо себя послать, как сын будет. Телку хошь сейчас, хошь потом забирай — считай, твоя.

— А что потом, без коровы како хозяйство. Пусть ведет, — бросила на ходу Пелагея, — веревку только найду. Опоросится Машка — свинку с боровком возьмут на разживу… Будете ехать в церковь, обязательно заезжайте, всех вези, переночуете, места…

— Хватит, — подсказывает Верхотуров. — Девки с парнями обнюхаются… тоже надо.

— Ну, папаня… — краснеет Варвара.

— А тебя не спрашивают, встреваешь. Распустили ухи…

— Яички не подави, — подала Кузьме в седло Пелагея корзинку. — Жаль, младшенькую не видели, Томку. Она у меня такая забавница…

— Все они из одного теста, — оттеснил Верхотуров жену. — Дак ты понял, какой дорогой ехать?.. А щенка я тебе сам выберу, только бы Дамка не подвела, ощенилась. Который уж год ялует. Вроде возьмется, отыграет свадьбу, все честь честью, смотришь — а брюхо опять пустое…