Кузьма схватил бердану и сразу выбил одного, второго всадника — завязался бой. Услышав выстрелы, Ульяна с пеленкой в руках выскочила из бани. Что происходит — понять было невозможно: топот, пыль, ржание коней, выстрелы. В испуге она бросилась в баню, запнулась о порожек и, ударившись о дверную колоду, потеряла сознание. Сколько она так пролежала, сказать трудно. Очнулась, припала к окну. Возле бани по берегу металась Арина. Ульяна видела, как кобыла бросилась в воду и поплыла на остров, морковного цвета дорожка стелилась за ней. Но вот Арина судорожно вздернула головой, и накатившаяся ангарская волна накрыла ее. У Ульяны подкосились ноги. А когда она снова открыла глаза, багровый свет заливал баню. Трескалось в окне стекло. Ульяна, обезумев, выскочила на улицу. Кузьминки пылали. С последних домов кровавое пламя слизывало крыши. На земле убитые люди, мертвые лошади. Корчились, словно живые, догорающие заплоты. Нигде ни единой живой души, тошнотворно пахло жареным. Ульяна обессиленно брела, не чувствуя жара пламени.

В кустах послышался стон, дикой кошкой бросилась она туда. Весь в крови, с опаленными волосами, на земле корчился человек. Это был Кузьма. В одной руке он держал бердану, а в другой — балалайку. Ульяна притащила Кузьму в баню, нагрела воды, сбегала к слепой протоке, набрала на болоте корня маревы, нахватала подорожника, листьев одуванчика, сделала отвар, и, пока отмачивала на Кузьме одежду, обмывала его, он тихо стонал. Тело Кузьмы было похоже на отбивную. Из грудной навылет раны сочилась сукровица.

— Потерпи, потерпи маленько, ради бога, — уговаривала Ульяна Кузьму, промывая ему раны и перевязывая его пеленками. — Господи, за что ты нас покарал!.. За что?.. Зачем оставил нас на земле?

Прошли день, ночь, Кузьма в сознание не приходил. От Кузьминок осталась только обгоревшая и маячившая на буграх чугунным столбом Воронья лиственница. Ульяна слышала прерывистое дыхание Кузьмы. На вторую ночь на реке послышалось сипение парохода, всплеск весел под берегом. Ульяна прикрыла своим телом Кузьму, словно ожидая со спины смертельного удара. С воды кто-то окликнул кого-то.

Ульяна прикрыла снаружи дверь камнем и кустами пробралась к берегу. По воде, отбеливая, еще тащились редкие льдины.

— Есть кто живой? — повторил голос с воды. Луч фонаря порубил темноту и погас. Стало еще темнее.

Ульяна пригляделась — лодка.

— Так есть кто? — опять спросил тот же голос, и Ульяне показался голос знакомый. Она ответила и вышла к лодке. У лодки стоял Золомов. Он в темноте узнал Ульяну. Вместе с Ульяной и двумя мужиками Золомов прошел в баню, посмотрел Кузьму.

— Вряд ли Агапов выживет, — подвел он черту и потушил фонарь.

— Я останусь с ним, — поспешно сказала Ульяна, — если можно, оставьте спичек…

Золомов долго стоял в темноте не шелохнувшись, было так тихо и тревожно, словно кому-то сойти в могилу.

— Перенесите его на пароход, — тихо сказал Золомов и вышел из бани.

Ульяна шла сзади и поддерживала голову Кузьмы.

Пароход всю ночь шлепал плицами, не зажигая огней, днем крался то под одним, то под другим берегом. Два раза приходил доктор, слушал пульс и делал уколы. Один раз только Кузьма пришел в себя, и то ненадолго. Пароход втянулся в неширокий приток Ангары, задевая бортами ветки, пошлепал еще сколько-то и вошел в небольшую излучину, на берегу которой горой лежали бревна, и причалил к длинным, как мост, плотам.

Берег был безлюден, и Золомова встретил хромой молчаливый мужик. О чем они говорили с Золомовым — никто не знает. Только эти же мужики, что внесли на пароход Кузьму, после разговора с хромым снесли его с парохода. Золомов остановил Ульяну возле сходней.

— Если что случится, Ульяна Харитоновна, дайте знать через этого человека, — кивнул он на хромого.

Ульяна только сейчас заметила — Золомов сильно постарел. «Что это за человек, — екнуло у нее сердце, — на што мы ему сдались? Разве у него своих забот мало. Рискует ради нас».

С тех пор как приплывал на паузке — не узнать Золомова, поседел, грустный какой-то, уловила Ульяна, и сердце ее сжалось. Ульяна никогда ни о чем с Золомовым не разговаривала, а вот в эти минуты отчетливо почувствовала родство душ. Истерзанная горем, потерей детей, дома, смертельной болезнью Кузьмы, Ульяна беспредельно доверяла Золомову.

Кузьму внесли в барак и положили на нары.

— Пока побудьте тут, — сказал вполголоса хромой и закрыл за собой плотно дверь. Вернулся через час, и не один. С ним был здоровый мужик. Втроем они перенесли Кузьму в избушку неподалеку от барака. Мужик молча ушел, а хромой еще топтался около двери.

— Вот талоны в столовку, — наконец подал голос хромой. — Будешь брать домой. Если кто спросит, — покосился хромой на Кузьму, — скажешь — бревном. Сейчас народ в вершине реки на сплаву, не сегодня завтра будут… Сама выходи в прачечную, в тот же барак, где были, только с другого торца.

— Кого спросить? — пришла в себя Ульяна.

— Никого ни о чем спрашивать не надо. И встревать в разговор тоже, — построжал хромой. — Ход с другого торца, — повторил хромой. — Там меня и найдешь. Тимофеев я — десятник.

Ульяна не поняла, прачечная там или Тимофеев, но переспрашивать не стала — боялась. От Кузьмы она почти не отходила, только за травами сбегает да на реку по воду, а так над Кузьмой как ласточка над разоренным гнездом. Через неделю Кузьма открыл глаза и попросил пить — Ульяна не могла унять кружку. Пропустив несколько глотков отвару, Кузьма со свистом в груди спросил:

— Где я?

— Дома мы, дома, Кузя, — давясь слезами, успокаивала Ульяна Кузьму. — И ребятишки тут, и братья.

Устало закрыв глаза, Кузьма лежал на железной узкой как лоток койке. Он казался неживым, настолько запали веки. Ульяна, стоя на коленях возле постели, ловила каждое его дыхание. Ульяна нашептывала Кузьме про старое счастливое время и жалела, что огонь не выжег память и до конца дней с ней в муках огня будут дети их и Аверьян с Афоней, морковная дорожка — последний след члена семьи Арины. Уже в потемках скрипнула дверь, пришел Тимофеев с незнакомым человеком.

Тимофеев повозился на столе, засветил огарок свечи. Незнакомец раскрыл на столе чемоданчик, достал какую-то деревянную трубку и легонько отстранил Ульяну. Хромой подпихнул к койке скамейку, и человек, задрав Кузьме рубаху, прислонил к его груди деревянную трубку. «Лекарь», — подумала Ульяна и немного успокоилась. Лекарь послушал, потом приложил свою ладонь к груди и постучал по ней пальцами другой руки. Помог Ульяне перевязать раны и, уже уходя, взявшись за скобу, сказал:

— Только благодаря сердцу остался жив, на редкость сильный человек. Соком бы из жимолости попоить его.

Лекарь ушел, а Тимофеев исчез, Ульяна и не заметила. «Легко сказать — жимолости, — пометалась Ульяна по комнате. — Где взять ее? Верба только цветет».

Снова вошел Тимофеев, поставил на стол туесок, пихнул сверток и так же тихо ушел, не скрипнув дверью. Словно тень мелькнула, и нот никого, и уже за дверью предупредил: «Не больно жги свет-то». Ульяна — к столу, развернула сверток, взяла на зуб — сушеная черника. В туеске — прошлогодняя брусника.

Уже глубокой ночью Кузьма опять попросил пить и опять спросил — где он?

— Да дома, где еще быть. — Ульяна смачивала Кузьме черничным отваром шершавые губы и все прикладывала ладонь к его голове. Уже которую ночь до рассвета она не смыкала глаз и не спускала их с Кузьмы. Еще не ободняло, как за Ульяной зашел Тимофеев.

— Будешь стирать и досматривать, только не мельтеши под окнами, а так ходи…

Тимофеев завел Ульяну в барак с другого торца.

— Вот, — показал на корыто и бак, вмазанный в каменку, и ушел.

Ульяна перебрала кучу застиранного белья и принялась за работу. Но стирка не шла, в глазах стоял Кузьма, и Ульяна бросила стиральную доску и побежала к себе в избушку. И снова возвращалась к корыту и терла изо всей силы на стиральной доске.

— Так враз дыры будут. — За спиной Ульяны голос, оглянулась: Тимофеев. — Черного кобеля не отмоешь добела… Пожамкала, попарила, чтобы этих самых не было, и все, — сунул обмылок и опять словно дым растаял.