— Вот хромой мерин, все видит, — беззлобно вслед сказала Ульяна.

Ульяна задыхалась в едком пару. Бессонные ночи ее вымотали так, что казалось, отпустись от корыта — упадешь. И потянулись один за одним дни как сера вареная: сколько ни тяни — все тянется.

Приспело время начинать молевый сплав. Тимофеев велел Ульяне повесить замок на прачечную. И сам взялся за багор. Ничего не оставалось делать и Ульяне. Ульяна тоже багор в руки — и бревна катать, ворочать сутунки. Прибежит, обиходит Кузьму — и снова на боны. Тимофеев талоны в столовую стриг на двоих, да еще на кухне велел повару, когда привезут молоко, давать Ульяне поллитровку сверх стакана. Хмурые сплавщики язвили:

— Подпаивает Тимофеев бабу. Изувечил, черт хромой, мужика, а бабенка ладная…

При Ульяне, правда, молчок. Видели, как баба ворочает бревна, другому мужику не угнаться. Понемногу приходил в себя и Кузьма. Уже сидел на койке, выползал и до ветру. Хоть Ульяна и ругала за это его — вот ведро, вот шайка…

Кузьма до поры крепился, ни о чем не спрашивал Ульяну, и так вроде было все ясно и неясно, что произошло в последний момент в Кузьминках. Силился вспомнить, но не мог ухватить ниточку, образовался провал в памяти. Если атаман требовал Арину, значит, ее дома не было, значит, где-то кобыла есть. Поймать ее никто не мог — не мог… Значит?..

— Да нет же, Кузя, — и Ульяна, что знала, что видела, про все рассказала Кузьме. — А вот как сюда плыли — не помню, Кузя. И до того ли мне было?

Ульяна понимала, что разговор тяжелый, но необходимый, Кузьма не успокоится до тех пор, пока не осмыслит, что произошло, пока не будет знать о погибших, умерших, сгоревших. Пусть это будет первый и последний разговор — и последний ли? Разве можно вытравить из памяти горе?

И Ульяна вспомнила Кузьминки, свою счастливую недолгую жизнь, братьев, Арину, Верхотурова. Вспоминала, как счастье на земле, и так было горько, что слез не было.

Кузьма слушал молча, только лицо его стало пепельным, и он потерял сознание.

Ульяна перепугалась, выживет ли он.

— Кузя, Кузя, очнись, поплачь.

Кузьма открыл глаза, по щекам катились слезы.

Кузьма будто вспоминал, согласно кивал, даже взбадривался, а как только жизнь передолила и хворь пошла на убыль, Кузьма заметно стал набирать силу, а к осени уже помогал Ульяне по дому. Несколько раз намеревался сходить в контору. Теперь Тимофеев не заходил в избушку. Кузьма хотел попросить у него посильную работу, да Ульяна всякий раз отговаривала. То и дело наезжал на сплавную уполномоченный, а то и не один, походят по бараку, поскрипят ремнями, смотришь — повезли кого-нибудь на казенном тупоносом катере.

— Опять шныряют, — вернувшись с работы, шептала Кузьме Ульяна.

Кузьма только плечами пожмет.

Никак не возьмет в ум, кого ему бояться, за что? Если бояться, так его, Кузьму, надо. Его дотла распорушили, ни за что ни про что пожгли детей малых. Если он и защищался, так от бандитов-налетчиков. Свое кровное защищал, защищал, как на фронте. Кузьма не боялся за свою жизнь, жалко ему было Ульяну. Она изводилась и дрожала, как осенний лист в любую погоду.

— Бог с ними, Кузя, жить-то как-то надо… — уговаривала Ульяна Кузьму.

Как только Кузьма смог удержать в руках багор, никакие уговоры Ульяны не помогли. Кузьма вышел в бригаду на сплотку — освоился и поймал Тимофеева, когда тот шел с реки с водомерной рейкой.

— Ты Ульяну на бревна не ставь, — преградил десятнику дорогу Кузьма.

— Пусть сидит дома, — буркнул тот, — я что ее, гоню… — Тимофеев обогнул Кузьму. Но опять приостановился, обернулся: — Старательная она у тебя, жаль мне ее тоже. Вот если бы грамотная была.

— Знает она грамоту, — подшагнул к Тимофееву Кузьма. — И писать, и читать и считать хорошо умеет.

Тимофеев позаглядывал в глаза Кузьме:

— Почему тогда молчали, а? Пошли-ка, зайдем к тебе…

Ульяна как раз собирала на стол, увидела Тимофеева, обрадовалась.

— Прошу к столу…

Тимофеев отказался.

— Ну-ка скажи, Ульяна. Одна бригада, — поднял к потолку Тимофеев глаза, — причалила к бонам триста бревен, а другая бригада увязала пятьсот, из скольких бревен получилась «сигара»?

— Что это вы? — недоуменно поглядела на десятника, потом на Кузьму.

— Если можешь сложить, скажи, Уля.

— Ну, во-первых, из трехсот бревен не упакуешь связку — не хватает двухсот. Если учесть из штабеля да прибавить те, которые причалят, получится «сигара» из восьми сотен.

— Верно, — полупал глазами Тимофеев. — Ты скажи, Кузьма, знает.

— А я что тебе говорил?

— Говорил, а когда надо, не сказал…

Тимофеев достал из кармана мятую линованную тетрадку, расправил. Карандаш на веревочке.

— Напишите вот здесь, Ульяна: «Ведомость на получение аванса за июль месяц тридцатого дня». Да ты помусоль карандаш — он химический.

Ульяна, склонившись над столом, написала.

— Давно уж в руках не держала, — зарделась Ульяна.

Тимофеев, рассматривая писанину, покрутил головой, как кедровка, перед тем как спрятать орех.

— Будешь моим помощником, — строго сказал Тимофеев.

Ульяна было рот раскрыла, но Тимофеев предостерегающе поднял руку.

— Никаких разговоров. Учет вести по бригадам — раз, — Тимофеев поднялся и переступил с хромой ноги на здоровую. — И оглашать на доске — два. Мелу добудем, не будет мела — углем. Только вот кому дать доску построгать?

— Инструмент есть? — спросил Кузьма.

— Должен быть, где-то валяется. Пошли посмотрим.

Тимофеев привел Кузьму к кладовке, повозился с замком, пихнул дверь. На полке аккуратно лежал столярный инструмент. И рубанки, и фуганки, и стамески, и долото, и ручная дрель.

— Ух ты! — У Кузьмы сердце екнуло. — Сколько добра. — Он брал то стамеску и пробовал на палец, то фуганком целился в дверь на свет.

— Ну вот, — отсоединил от связки ключ Тимофеев. — Пользуйся, закинешь эту мышеловку.

Ульяна вошла в новую работу, как человек входит после дневного зноя в воду. Чем глубже, тем приятнее. И сердцем немного отошла. Доска стояла на столбах около столовой. Ульяна и выкрасила ее, по указке Тимофеева, в два цвета — красный и черный. За день она обегала все бригады, высчитывала, кто сколько сработал, а вечером рисовала мелом против каждой фамилии цифры — кто на сколько выполнил задание. Кто справлялся с нормой — на красную полосу, отстающие — на черную. Писать фамилии на черную половину доски Ульяне было мучительно неловко, за свою жизнь она никого не обидела. Ульяна просила мужиков поднажать, а где видела — не хватает силы, сама бралась за багор.

В конце месяца собирались бригады и вместе с Тимофеевым решали, кто на чем едет. Кто на аэроплане, кто на коне, а кто и на черепахе. Сплавщики тыкались носами в доску, хохотали, а кто отворачивался от доски, шел с багром, как с копьем — наперевес к воде.

— А куда денешься, — оправдывали мужики Ульяну. — Справедливо!.. Баба с мозгой…

Оценка лесорубов была для Ульяны высшей похвалой. Кузьма вошел в силу и подбирался до знамени. Правда, знамя-то — выстиранный кусок красной тряпки на шесту, но все равно гордость.

— Ты бы хоть, Кузя, уступил, ведь спину свихнешь.

— Хе! Пусть перетянет кто. Разве я против? А так не-е, не проси, Ульяна.

Кузьма и сам работал, и подзадоривал Ульяну. Он понимал — их спасение в работе. Только работа держит и не позволяет окунуться в муки того страшного пожара.

Здесь, на сплавной, не было ни дворов, ни лошадей, ни коров, ни шумной детворы. Ничто не напоминало прошлую жизнь. Кругом стояла задумчивая вековая тайга. Вырубки были далеко, и только когда дул с гор ветер, то из распадков слышалось, как ухают подпиленные деревья. Если бы не всплески воды да не удары по рельсе молотком, то сплавная казалась бы не живой. Мужики приходили с реки, наскоро ели и, не зажигая свет, падали на нары. Утром вставали и шли опять на реку. С берега поглядишь — словно сон увидишь: с баграми, в исподнем, привидениями ходят по бонам мужики, а то и совсем как в раю — голые.