— Директор ходит пешком, — сказал Горновской, — а это безобразие. Тут один раскидал, а собрать… — Горновской попинал колесо, как будто оно было виновато, что директор ходит пешком. — Инструмент какой надо возьмешь у бондаря. Я скажу…

— Раньше у нас накормят, опосля работу спрашивают, — напомнил Кузьма.

— К-хе, — отдулся Горновской и внимательно поглядел на Кузьму, а спросил Сергея: — Есть хочешь?

Сергей помотал отрицательно головой, и фуражка накрыла его с глазами.

— Ладно, пойдем со мной, — и Горновской увел Сергея.

— Если что дадут, отнесешь матери, — уже вдогонку крикнул Кузьма.

Вечером, уже в потемках, Кузьма собрал двуколку. Он и сам подивился своей работе. Получилась легкая да складная, хоть на выставку. Горновской посмотрел и ушел. Появился с директором. Тот и не скрыл восхищения.

— Веди Агапова в барак. Поставь на довольствие, — распорядился директор.

Кузьма вышел за ворота, пооглянулся: на крыльце конторы, где он оставил с ребятишками Ульяну, теперь никого не было. Он сходил за один дом, за другой — нет Ульяны. Куда они подевались? Туда-сюда. Тревога стала брать. Не могла же она сквозь землю провалиться? Если бы кто увел в дом, наказала бы.

Кузьма дал круг и побежал на берег. Увидел костер, припустил, чуть было не потерял омуля и полбуханки хлеба, которые ему дал Горновской.

— Ты чо же это, мать, — едва отдышавшись, Кузьма было стал выговаривать, но Ульяна хлопотала у костра, в чугунке пыхтела каша.

Кузьме показалось, что уж высохла Ульяна за последнее время. Большие глаза на впалом лице стали еще больше и смотрели дико. Седая прядь волос, словно выгоревший флаг, билась на ветру. Мальчишки беззаботно пуляли камни — «ели блины». Увидев отца, они бросились ему навстречу. Ульяна, словно подрубленная, стала оседать, крениться и, не поддержи ее вовремя Кузьма, упала бы на камни. Потом она сидела на гальке, и слезы катились по щекам и падали в стираный-перестираный, штопаный-перештопаный передник. Сквозь рыдания Кузьма разобрал:

— А нас, Кузя, прогнали от конторы, как бездомных собак.

На берегу было холодно и тоскливо. Как Кузьма ни утешал Ульяну, ее душили рыдания. «Пусть поплачет, — решил Кузьма, — легче станет». Уже в потемках пришли снова к заводу. Встретил их Горновской.

— Пусть малец идет со мной. Я покажу, где жить будете.

Горновской с Сергеем ушли в поселок. А Кузьма сидел на крыльце и смотрел на Ульяну. Она уткнулась головой в колени, и плечи ее вздрагивали.

Кузьма почувствовал, что день работы отнял у него силы и он не в состоянии подняться и подойти к Ульяне. Когда Сергей вернулся, мать отливала водой отца. Он лежал с посиневшими губами на крыльце. Притихшие брат с сестренкой сидели на корточках около.

— Плохо с отцом, — сказала мать, сказала Сергею, как большому, вполне взрослому человеку.

Эта картина врезалась в память Сергею на всю жизнь. И через двадцать лет она колола его острой жалостью за отца и мать. Сергей не знал тогда, откуда и как берутся воспоминания. «Так уж устроен человек, — объяснял он Маше впоследствии. — Одни картины в памяти запечатлеваются целиком, другие как в тумане и ровно не с тобою, третьи — словно зеркало: падают и разбиваются на осколки. И каждый осколок высвечивает кусок или кусочек, и трудно, а порой и немыслимо собрать все эти кусочки и склеить в одну жизнь».

Сергей привел своих в пропахший рыбой барак. Влетел, распахнув настежь комнату.

— Вот здесь, мамань, будем жить…

Посреди комнаты кирпичная плита, под стеной — нары, под окном, впритык к подоконнику, широкий длинный, на крестообразных ножках, стол. Две лавки и в углу медный без крышки рукомойник.

— Можно жить, — осветил комнату спичкой и прижег огарок свечи Кузьма. — Хоромы.

Комната была довольно большая.

Кузьма положил на нары пожитки и сел на лавку, опустив на колени большие натруженные руки. Сергей повесил на вбитый в стену гвоздь балалайку.

— Ничего, жить можно, — посовалась во все углы Ульяна. — Несите, ребята, воды. Мы сейчас.

В двух соседних комнатах холостяковали сезонные рыбаки. В третьей — жила семья. Там Ульяна попросила ведро, тряпку и принялась мыть пол. Кузьма все так же сидел на лавке.

— Папань? — подергал Сергей Кузьму за рукав. — Дядя Алтай на рыбалку берет, поедем, а? Я договорился.

— Что еще за дядя Алтай? — изумился Кузьма. — Ты скажи, мать. Сергей-то у нас шустрый. Придется ехать.

Ульяна завернула мужикам по куску хлеба от вчерашней ковриги, положила кружку. На берегу Сергея с Кузьмой встретил молодой бурят в брезентовой куртке, за поясом у него торчали верхонки и нож.

— Вот мой батяня, — Сергей подвел отца к рыбаку. — Возьмем его, помогать будет.

Бурят посмотрел на Сергея веселыми черными глазами.

— Возьмем, рыбу сортировать… — Рыбак потеребил за плечо Сергея: — Слабоват. Ну да ладно…

— Это я только с виду, дядя Алтай, а так дюжий, — ссунув с носа на затылок капитанку, поспешил заверить Сергей, пока рыбак не раздумал.

Алтай был высокий и глядел на Сергея сверху вниз. В щелках глаз у него запрыгали черные лисы.

— Ну так что, паря, трогать, однахо, будем…

Смоленая лодка селенгинка покачивалась у сходен. Сергей заглянул через борт, внутри копошились четверо рыбаков. Они скатывали брезент и укладывали его в нос лодки. Рыбаки показались ему очень большими и сердитыми. С загорелыми обветренными лицами, в брезентовых накидках и высоких сапогах, они выглядели внушительно. Сергей поглядел на свои босые пораненные ноги, почесал икру правой ноги левой пяткой, оставляя белые царапины, и поглядел вопросительно на Алтая.

— Лезь, — кивнул Алтай. Он отвязал чалку, придерживая лодку, подождал, пока усядется Кузьма, и тогда оттолкнул в реку нос, а сам взялся за кормовое весло. Четверо уже сидели на гребях. Сергей тоже ухватился за весло и стал помогать грести. Капитанку свою он положил Кузьме на колени.

— Смотри, батяня, чтобы не сдуло.

Лодка шла медленно к закату, прихлебывая о борт волной. Кузьма не знал, куда себя деть, он не любил сидеть сложа руки, когда работали другие, и тоже пристроился к веслу. Соседом его оказался немолодой и угрюмый мужик, с самокруткой из махорки на губе. Берег все отдалялся и тончал, словно его острили волны. Сергей греб и смотрел на воду. Лодка пересекла широкую открытую протоку и входила, втягивалась в узкий пролив. И залив все ширился и ширился, превращаясь в широкую гладь воды. Сергей притомился, но весло не выпускал, волосы прилипли к мокрому лбу, хотя здесь было холодно. Резучий ветер пробирал и приятно охлаждал лицо.

— Суши весла! — подал команду Алтай, когда лодка отошла на середину залива. Двое положили весла и вдоль бортов прошли на корму и встали рядом с Алтаем.

— И-и-и, — протянул Алтай, и те двое, что остались на веслах, ударили по воде и налегли.

За борт полетела сеть — один рыбак сбрасывал грузила, другой наплава. Алтай правил лодку и тянул свое «и-и-и». Последний взмах, и вместе с сетью плюхнулся в воду раскрашенный бело-красный наплав «Маяк». Гребцы развернули лодку и тогда закурили. Покурили, поразминали спины и снова взялись за весла. Лодка пошла вдоль залива в бухту. «Это все? — подумал Сергей. — Интересно, почему не стали затягивать сети к берегу». Он хотел спросить Алтая, но не стал. «Сам увижу, может, чего забыли, веревки что-то не видно на помосте. Чем тянуть-то к берегу?» Селенгинка мягко вошла в бухту и неслышно приклеилась загнутым носом в вязкий, наструганный волной песок. Сергей спрыгнул на берег и поймал чалку, потянул селенгинку.

— Не порви чалку, — предупредил Алтай, видя, как старается новый рыбак.

— Ого, порвать, — удивился Сергей. И сравнил со своей рукой смоляной канат, позаглядывал в лица рыбаков, понял, что дядя Алтай не шутит.

Берег и вода были холодными, у Сергея заломило ноги. Подгибая ноги, как гусь лапы, выбрался он на сухое.

Только с виду вода манит искупаться, а так… Жалко, не поплаваешь, посмотрели бы мужики, как Сергей умеет наразмашку.