После заката солнца берег был хмуро тосклив, и только светлая голубая вода веселила глаз. Рыбаки собрали плавник, распалили костер, поставили на таган ведерный медный чайник. Сергей только по носику определил, что это чайник. «Здесь и костер слабее, чем у нас на лесосеке», — отметил он.

Огонь бледно подрезал землю и жидко ложился на воду. Без запаха и вкуса горели дрова, словно ели несоленую картошку. Что возьмешь из этого мокшего-перемокшего и теперь высохшего, легкого как пух плавника. Вот на лесосеке дым так дым и огонь веером. Горит костер едкий, и сладкий, и теплом жгуч. Не успеешь поставить чайник, а он уже готов — плюется через носик, а тут сколько сожрал дров и все лижет и лижет бледными нежаркими языками копченую медь. Может, оттого, что вода слишком холодная, так долго не закипает. Интересно, с чем чаевать будут рыбаки?

Сергей, втянув голову в плечи, смотрел на огонь. Кто-то накинул ему на плечи куртку. Он поднял глаза: дядя Алтай.

— Еще не ночь, а кажется, уже темно. Здесь на Байкале, — заметил Кузьма, — темнеет сверху.

Отсвет от воды еще долго борется, не смешивается с темнотой, но постепенно густеет, придавливает отсвет, и вода гаснет.

Горький и душистый чай рыбаки пили долго, степенно, не торопились, пока не выцедили весь чайник. Пили молчком, всхлипами. Сергею тоже налили, он хлебнул глоток, другой, отставил кружку. Чай ему не понравился. От него только брюхо сильнее грызет голод. Рыбалка Сергею тоже не понравилась. «Были бы закидушки. На ельца, на окуня. Хоть ерша поймать да на прутике поджарить… А то лупай глазами в эту тьму».

Кузьма, облокотившись на песок, дремал. Сергей очень хорошо помнил, что мать положила две корочки, но спросить у отца постеснялся. Еще неизвестно, на сколько они сюда приехали. «Хорошо, что здесь затишек и не ухает вода, а легонько, словно гладит песок, как чалый овсом хрупает, — вспоминает Сергей чалого мерина, на котором Жмыхов ездил и которого Сергей пас на сплавной. — Вот где жизнь была — поджаренный овес…» Сергей сглотнул слюну и поближе просунул ноги к погибающему огню.

Когда тьма зашторила дальние вершины, не стало видно гор и стоящую рядом селенгинку, Алтай вдруг встал от костра, поднялись и остальные.

— Ну, Сережа, вставай, пришел!

Сергею казалось, что он только закрыл глаза. Все полезли в лодку, и Сергей полез, вздрагивая всем телом, даже внутри дребезжало. Он схватился сразу за весло — греться. Алтай протянул свое «и-и-и», и гребцы еще сильнее налегли на весла. Алтай багром поймал наплав, а Сергей удивился, как он в темноте нашел поплавок, правда, если приглядеться получше, вода совсем и не черная, а сиреневая. Подняли сеть, и, словно стрекозы, крыльями забилась рыба. Сергей обо всем на свете забыл и ухватился за сеть.

— И-и, как нахаживали… — завел чуть охрипшим сильным голосом Алтай.

— Да как нахаживали-и, — подхватили рыбаки и сильнее подернули сеть.

— И как наваживали-и… — повторил Алтай.

— Да как наваживали-и, — посильнее взяли рыбаки в четыре глотки и словно выдавили мороз из легких.

— Да как напряживали-и, — повыше подзадорил Алтай.

И уже в полную силу ответили ему рыбаки:

— Да как нахаживали-и…

Сергей тоже подхватил песню и почувствовал, как приливает сил и не так обжигает тетива руки. Прислушался он к голосам и выделил голос отца. Хорошо и радостно стало на душе у Сергея. Сколько помнил он себя, отец никогда не пел.

Пока выбирали из ячейки и сортировали по ящикам рыбу, Алтай приготовил на рожень окуней. В носу лодки, в треугольнике из досок, песок. Здесь и готовил Алтай рожень. Рыбный дым наносило от костра, и у Сергея от голода кружилась голова и тело не подчинялось. Рассортировали по ящикам хариуса, сига, омуля. А налим, окунь, ерш не шел в сортовую рыбу, его свалили в бочку. Уж на что по ершам Сергей был специалист, и то наколол пальцы. Алтай набросал из бочки в мешок соровой рыбы, довеском кинул по штуке сортовой из ящиков.

— Держи, Серешха.

Сергей помотал головой и спрятал руки за спину.

— Заработал!..

Алтай нравился Сергею, только вот тон Алтая смущал его. Насмешка: за такую работу столько много еды…

— Ты не егозись, Серешха, — построжал Алтай, и глаза его совсем спрятались за тяжелыми веками.

Алтай подал мешок с рыбой Кузьме. Отец взвалил мешок на плечо, и они пошли рядом — два рыбака. За спиной Байкал пересыпал, словно каленые орехи, гравий.

Ульяна с ребятами так прибрала комнату, что было не узнать. Сергей сунулся — подумал, что попал к соседям. Стол, подоконник, пол — все было выскоблено. Окна вымыты так, что казалось, в раме нет стекла. На нарах лежала свежая пахучая трава.

Ульяна проворно приготовила тройную рыбацкую щербу. Может, первый раз в жизни Сергей почувствовал, что он наелся. Хотя еще ел бы и ел…

Кузьма еще сколько-то подремал, привалившись на нары, а когда по коридору затопали, выглянул в окно и тоже ушел на завод. В бондарном цехе сколачивали ящики под рыбу. Работали тут пожилые, и Кузьма стал присматриваться, где бы ему воткнуться. Он знал, что и на большее годится — не только сколачивать ящики, но раз надо ящики — пожалуйста. Теперь не до выбора. Кузьма втягивал рыбный воздух — хоть так унять голод. И по тому, как работали молотками, Кузьма понял: кормят народ. Это уже неплохо, и боль перестала так давить душу, спряталась за спину, чтобы в любой момент снова нахлынуть и сесть на плечи, затопить чернотой душу.

Мужики в упор не видят ни Кузьму, ни приход Горновского. Кузьма шел за Горновским. Тот прошел цех, пнул небольшую дверь, и они вошли в комнату, где стоял верстак, над ним висел шкафчик.

— Ну, вот, осваивайся, — сказал Горновской. — Будешь делать бочонки под штучный товар, понял? Ну, само собой, где что починить, подлатать, колесо какое — отдельно, по наряду. Это мы сговоримся. Инструмент в шкафу, — ткнул пальцем Горновской. — Какую лесину надо — под навесом, березу — в лесу, что еще? Вот так. — И хлопнул дверью.

Кузьма сел на верстак, огляделся. С чего начать? Какой-то начальник шалопаистый. Какой бочонок, что за штучный товар? Сказал бы хоть размер. Кузьма распахнул створки шкафчика — инструмент есть. Взял молоток, ручка словно тараканами изъедена. Неужто черенком забивали гвозди? Стружек — железка вылетела, рассохся. Полез за верстак — в паутину попал. Пока обирал ладонью, нашарил железку.

Кто-то заглянул в дверь. Кузьма вздрогнул. И тут же одернул себя: «Что это я как необъезженный. Пойду-ка погляжу березу, за одним и лес». Шел по лесу Кузьма и думал, что мир жив добрыми людьми. Ведь было совсем худо — ложись и помирай, и помирал ведь, но приходит добрая душа. И Долотов, и Верхотуров, Золомов, Тимофеев. Вот и нонешние люди. Тот же Алтай. Людьми и живы.

Под ногами похрустывала ломкая хвоя, пахло грибом и свежестью. Кузьма приметил свежий срез березового пня, подошел и словно заглянул в душу дерева, попробовал ногтем срез — кость, сел на пень и засмотрелся в просвет между деревьями на Байкал. Как повернула жизнь? И не думал, не гадал — на Байкал угадал. Чернота одолевала Кузьму, жизнь уходила, а он не мог захватиться как надо за землю. Пока еще есть сила, держаться руками, зубами — работать с темна до темна. Тогда Кузьминки реже вспоминались, но память щадила сердце и, как от огня, подальше отодвигала воспоминания. Но все равно, дети, братья, Арина — жгло сердце.

На клепку и на ящики готовила доски казна, а вот на поделки Кузьма выбирал сам. Лес на Байкале ядреный, плотный, Кузьма такого нигде не видел. На Ангаре хороший, но с байкальским не сравнишь. Здесь и фактура глаз радует. Пройдешься фуганком — словно лаком покрыл. Из рук выпускать жалко. Кузьма не встречал худого дерева, хоть березу возьми, хоть лиственницу, хоть ель, сосну. Что уж говорить о кедре — стоит, небо подпирает. Кузьма ищет дерево, рубит и валит так, чтобы другие не подмять, особенно молодняк. В такие минуты Кузьме думается вольготнее, бывает, и в тупике бьется дума, на сплаве — так там чего только не услышишь. Тут, на Байкале, народ другой — неразговорчивый. Слово вытянуть из рыбака — легче из мокрого бревна зубами костыль выдрать. Здесь народ больше руками, а не языком работает. И никто никого не подгоняет. Кузьма приходит к выводу: в конечном счете и держится мир на таких. Говоруны завсегда стараются подставить чужую спину под комель, а сами или за вершину ухватятся, или — в сторону. Другой, как сухой хворост, вспыхнет — и погас: ни жару, ни пару, одна сажа в воздухе. Вот когда сердцевина возьмется огнем, да если полено к полену поплотнее — тут и жар, и пар, и дух — все есть. И это надолго. Если и прогорит такой огонь, то земля долго еще тепло держит. Подбрось — и опять начнет пластать.