— Дети, — говорит учительница, — с этого года мы будем заниматься военным делом.

Сергей ощупывает в кармане рогатку из красной резины. Ему не терпится заняться военным делом. Посмотрит тогда Екатерина Николаевна, на что способен Сергей Агапов.

Но однажды баргузинцы окружили стланиковую рощу, и в кольце оказался медведь: лакомился орехами. От неожиданности и страха ребята словно приросли к земле. Екатерина Николаевна бросилась оттягивать тех, кто ближе к зверю. Медведь поднялся на дыбы. Сергей заслонил собою учительницу. Прицелился из рогатки и саданул зверя по носу камнем. Медведь от неожиданности хрюкнул и махнул в заросли. Слишком много было свидетелей, чтобы не поверить этому случаю. Обессиленная учительница не могла сдержать слез. После этого случая Сергей Агапов чувствовал себя героем. А вообще он ничего не слышал и не видел — ловил взгляд Екатерины Николаевны.

— Не смотри, Сережа, на меня так… Ты мешаешь мне работать…

Сергей перестал ходить в школу. Целыми днями он пропадал на озере. На этом же озере базировалась тогда Иркутская поисковая экспедиция. Она вела съемку под будущую дорогу БАМа. В составе экспедиции два гидроплана. Они и поднимались с Духового озера. Это было удобное место для базы экспедиции: Байкал рядом. Пароход доставлял грузы, горючее, людей. На Байкале можно было и приводняться гидропланом. Но Байкал часто штормил. Осенью он и в безветренную погоду ставил пароходы на «попа». В это время Духовое озеро незаменимо. Оно со всех сторон окружено лесом и всегда спокойное и гладкое как зеркало. Одно было плохо — не хватало водяного поля для разбега гидроплана, поэтому машины поднимались с половинной загрузкой. Об этом Сергей узнал от летчика.

Летчик казался Сергею особенным. Кожаные ремни на нем скрипели, глаза добрые, смеющиеся. Ульяна не могла понять, что творится с сыном. Сергей не таился, что не ходит в школу.

— Да я тебя не о косе спрашиваю. Уроки не учишь… на што мне летчики.

А Кузьму просила:

— Поговорил бы ты с сыном. Душа изболела глядеть…

— Сергей и сам взрослый. Сам спросит, если что надо, что мешать человеку.

Сергей собирался из дома, как на рыбалку. Доставал из подполья картошку. Отсыпал в бумажку соли, кидал в мешок котелок и уходил в сторону реки. Забирался в сопки. Увидел он с горы синюю полоску на прижиме, вначале подумал — в глазах уже рябит, сколько он обходил озер, стариц по Баргузину излазил, и уже было отчаялся искать взлетную полосу, и вот всмотрелся в устье реки за косой — увидел голубую полосу воды.

Он поначалу даже не поверил: рядом сколько раз проходил и не обращал внимания, значит, синяя полоса — вода. Сергей спустился: так и есть, вода, не очень широкая, но длинная полоса, раза в два длиннее озера Духового. Сергей два дня рубил и таскал сухостоины на плот, а потом еще три дня плавал, промерял дно, искал зацепины и пришел к выводу, что вполне подходящее место.

Сергей поначалу искал слепые протоки — старицы по Баргузину — забирался в такие дебри, кустарники, что и неба не было видно. Попадал и в болотины, едва выбирался на сухое место. Варил чай, пек картошку где-нибудь у ручья, заливал костерок и снова шел на поиски, не отступал от задуманного. «Вот найду взлетную полосу для гидроплана, пусть узнает Екатерина Николаевна, что я все могу и не маленький…» Дальше этого рассуждение Сергея не шло. Душила обида. Пусть бы кто другой сказал, только не она, что Сергей мешает ей работать…

Доказать Екатерине Николаевне — и он исколесил всю округу. Однажды, скорее от отчаяния, забрался на сопку и увидел под самым прижимом к Байкалу горы синюю и серую полоски. Он уже там проходил, попристальнее вгляделся — вода. Сергей упал в прохладный мох, остудил лицо, глаза, снова вскочил смотреть — вода! Он побежал с горы: «Сорвусь — помну котелок…» Сергей причалил плот к берегу — и в экспедицию…

— Видел я эту воду, — задумался летчик, — но не обратил внимания, проверим…

— Проверяй, зацепов нет. Ее из-за косы неприметно…

У дома Сергея встретила учительница.

— Не заболел? Что с тобой? Почему, Сережа, в школу не ходишь? — Смотрела на него ласково, заботливо.

И снова потянулись школьные дни, а через неделю всем классом пошли к Талой косе. Там уже стояли палатки, груженные бочками подводы. Знакомый летчик подозвал Сергея.

— Мы опробовали взлетную полосу. Ты молодец, парень.

Хвалил его и начальник экспедиции. В смысл речей Сергей не вслушивался, ему было хорошо, что слышит учительница и он видит ее. Летчик предложил Сергею сесть в гидроплан и официально открыть взлетную полосу.

— Прокатиться? Можно учительницу взять? — тихо попросил Сергей.

Летчик согласился:

— Возьмем и учительницу.

Захотелось покататься и всем ребятам.

— Хорошо, держите за веревку гидроплан, пока я разгоню лопасти.

Дети и взрослые бросились в воду, достали веревку и чуть не выволокли гидроплан из воды. Летчик сел в кабину, и только его видели — в руках осталась веревка с кольцом.

Никто и не заметил, как открылся замок и выпало кольцо. Расходились праздничные, довольные.

Домой Сергей прибежал счастливый. Всегда сдержанный, немногословный, он был необычно суетлив, напевал и всем своим видом показывал, что ждет вопросов. Хотелось все рассказать отцу.

Ульяне некогда. Прибежала — по дому работать надо, корову доить.

— Папаня еще не приходил?..

— На работе еще, рано, — на ходу бросила Ульяна.

Сергей не утерпел, побежал в цех. Кузьма строгал полоз для новой поделки и не обратил особого внимания на сына. Сергей раза два принимался за клепку и все откладывал инструмент.

— Не слыхали, как гидроплан выписывал круги над поселком?

— Слыхали, — не отрываясь от дела, подтвердил Кузьма, — летал…

«Наверно, не знает отец», — подумал Сергей.

— Ну так ты что, папань, не спросишь про него? Неинтересно?

— Пошто неинтересно — интересно. Думаю, сам расскажешь, когда настроение придет.

Кузьма отложил планку и присел на верстак.

— Дых-то как, не перехватило?..

— Захватило, папань! Поначалу, папань, душа замерла, а потом плавиться стала…

— Не наплавил?..

— Ну, ты скажешь, папань… Вроде сердцу тесно стало. Вот-вот вырвется.

— Это что, полету запросило?..

— Не знаю. Глянул вниз: ребятишки — как манная крупа, кони с таракашков, ей-богу, папань…

Кузьме вспомнился девятьсот четырнадцатый.

— Ерапланы дак на позиции прилетали, поначалу только крестился солдат: голову в землю и молитву читать: «Сгинь, нечистая сила», а эта нечистая его из пулеметов по етому месту, — Кузьма поерзал на верстаке. — А потом так — за хвост имали. Да-а, на всякую беду супонь найдут…

Кузьма задумался, а сын еще из полета не вернулся.

— Я еще небольшим был, — возвращает Кузьма Сергея на землю. — Так вот слыхал, будто в Москве собираются то ли каланчу, то ли вышку строить в полверсты высотой. Сказывали, с нее полземли оглядывать будут. — Кузьма съюзил с верстака, поприцелился клепкой. — Раньше чудно казалось, теперь так не кажется. Кто ее знает, может, и взаправду построят.

— Построят, папань, вот увидишь!..

— Я, может, не увижу, а ты доживешь.

Красив Байкал и зимой и летом. Красив и тогда, когда страшен. А бывает страшен, когда задует сарма. Рванет из распадка ветер, да так — на ногах не устоять. Покатит мужиков по льду вместе с возами, словно перекати-поле по степи. Прет сарма — только стружка летит из-под подков, кони как на коньках. Все на своем пути заметет сарма, и в трещину, бывает, свалит и людей, и лошадей. Повоет, посвистит, а перед восходом замрет. Только лед блестит и разгорается кровавым заревом. Литой медью чаша байкальская полнится.

А летом так налетит — лодки, пароходы выбрасывает на берег. И звери, птицы, и трава — все замрет в ожидании солнца. С первым лучом тинькнет хвоя, встрепенутся травы, птицы. Сольются все звуки в один. И в какой-то неуловимый миг вздохнет Байкал и задышит шумно и глубоко… Все тут есть для человека: лес, трава, вода, солнце — живи себе всласть, возделывай землю, работай сколько хватит сил. Природа, если человек к ней с поклоном, откликнется: она тебе — ты ей. Но человек падкий брать. Ему только давай. Горазд он перестраивать, перекраивать. Вначале надо создать, а он — переделывать. Кто на мать замахнется — того бог покарает. Так думал Кузьма, а руки делали свое привычное от века — от дедов и прадедов — дело.