Рубанок ходил легко, стружка, свиваясь, слетала на пол. Думалось Кузьме вольготно, широко: природа — труженица, мужик-работник. В этом главное сходство мужика с природой. Природа имеет свой предел, мужик — свой. У каждого своя зарубка, по ней и отмеряй.

Кузьма достругивал еловый в мелких и крепких, как в гвоздях, сучках брусок для обноски лотка и уже пожалел, что взялся за это дерево: не хотелось хорошую древесину гнать в стружку и напрасно инструмент садить об этот сучок. Дерево и мягко, и бело, как репа, а сук — как проволока.

Кузьма снял заготовку и уже собрался уходить, как вошел сосед из соседнего засолочного цеха. Поздоровался, обмел верстак, сел. Кузьме ничего не оставалось, как тоже присесть. Он знал, что это надолго. Сосед был молчун, каких мало встретишь, а к Кузьме питал особое уважение. Кузьма его младшему сыну сделал кроватку и денег никаких не взял. Пускай растет, вырастет — отдам за него дочку, какую хошь выбирай…

Хоть и редко, но сойдутся, помолчат и опять врозь, и в этом что-то было. И без слов, а хорошо.

Кузьма видел, что народ поднимается, встает на ноги. Не все, правда, гладко идет. Торопятся, суетятся люди много. Верно, что моду взяли детей баловать, согласился с соседом Кузьма. Этого уж никак Кузьма в толк не возьмет. Само государство потворствует. Дети ведь надежа государства. А с родителей ответственность сняло. Пригрозил его сосед сыну, дал порку — к директору школы его. Не имеешь права наказывать. А если тот не понимает хороших слов? На голову садится. По карманам шарит — тоже не тронь? Раньше как было: шапку не снял — старик ухо накрутит. Пожаловался — родитель добавит. Стыд был у людей.

Учить добром надо. Кузьма не против, но к чему поспешность. Может быть, вначале присмотреться, кого чему обучать. Может, кого только рыбу солить. Но зато хорошо научи, чтобы не портил сырье. Но прежде подумай об учителях, кто будет учить — заслужи это право, а то каждый теперь лезет поучать. Это Кузьме не глянется, от такого рвения прямой убыток обществу, государству. По разуменью Кузьмы — государство крепко семьей. Семья крепкая — государство сильное.

Посидели, каждый о своем подумал, а вместе об одном и том же.

— Ну, ты заходи ко мне домой — посидим, — поднимаясь с верстака, пригласил Кузьма.

Сосед сегодня какой-то пришибленный, не случилось ли чего?

— Ты чего как пустым мешком напуган? Лица на тебе нет, — поинтересовался Кузьма.

Сосед пожевал губами, не сразу ответил, но ответил:

— Будешь напуган, старшего моего Гаврилу ночью увезли — милиция приезжала. Может, Кузьма Федорович, сходишь поговоришь с директором, возьмешь его к себе в подмастерья, а? А директор тогда в милицию. Без работы нонче ребята от рук отбиваются, руки чешутся, а применения им нету. Движение им надо.

Кузьма сходил к директору, съездил в милицию, привез Гаврилу. А чтобы вредная у парня не заводилась мысль — топор в руки, устанешь топором — вот стружек, фуганок, стамеска…

Дом Кузьма построил добротный, крепкий, красивый, чтобы стоял на века. Обычно на рыбацких домах нет украшений. Редко у кого на трубе петух из черной жести. В кержацких поселках у староверов от наличников до карниза кружева резные, одно затейливее другого. Дома стоят разнаряженные, будто девицы на выданье.

Дом Кузьма поставил крестовый, то бывает пятистенный, это обычно ставят на две семьи, когда собираются отделить сына. А крестовый — внутри сруба разгораживают крестом с общей горницей. И все «избы» соединены с горницей. Кузьма пока не думал никого отделять. Это не старое время — у каждого свое хозяйство, а тут производство. Всем места хватит. Стол и лавки Кузьма с Сергеем сработали из кондовых березовых плах, как репа белых, желтком отливают. Стены, пол, потолок — все отфуговано. Кузьма не любил избы беленые. Дерево ему больше глянулось. И Ульяна того же мнения была, выскоблишь — радугой светятся. Печки, и русскую, и голландку, побелили на два ряда. И снаружи дом Кузьмы красотой поспорил бы с лучшим кержацким домом. Кузьма приложил руку, да Сергей увлекся.

— Ну, паря, и много долбежу тут, — задирали головы скупые на похвалу байкальские рыбаки, — ну и дом! Каланчу привесить — и приход получится…

«Клочок бы земли да лошаденку, — мечтал Кузьма. Он вспоминал Арину, — гляди, и хлеб бы свой был…»

И всегда вспоминал не вообще, а конкретно: вот она бросилась по железке за ним. «Домой, Арина, домой». Кузьма и сейчас начинал волноваться, а как забудется, даже руками замахает. Надо же, как берет, уж сколько годов нет Арины. А ведь тогда признала, по голосу, что ли? Подставила голову, позволила надеть узду. Кузьма слышит и чувствует ее глубокое жаркое дыхание. Сколько радости давала Арина Агаповым, кормилицей в семье была. А каких коней приносила — пахать не перепахать землицу нашу. По-хорошему — от нее бы конька.

Голова всему — хлеб. Подрастали у Кузьмы сыновья, дочки в силу входили, а там и внуки пойдут. Целый корень Агаповых. Земля тут богатая, тайга кормная. Только бы ухватиться за землю, пойдет хозяйство в ствол. По-хорошему, так Ульяна могла еще родить.

— А, мать?

— Ну, ты скажешь, Кузя, на смех курам…

— Пусть посмеются, а нам бы не помешал мужик. По-старому-то, моя мама Афанасия родила на шестом десятке, женщина была — кровь с молоком… если бы не эпидемия…

Ульяна старалась замять разговор — ребята слушают… Мужику, ему что, язык без костей… А Кузьма шел в азарт.

— А что, мать? Александр, считай, отрезанный ломоть… Ну, это мы поглядим, — спохватился Кузьма. — Я тоже мечтал во флот, а угодил на козу… Мы от земли идем, сила наша — плуг, сани, бочка… что там еще — живность, так я говорю, мать?

Да вот собаки.

Тот же Варяг. Грудь у Варяга белая, как щитом широким прикрыта. Варяг щурит на Сергея коричневые глаза, а видит упряжку: какой кобель от нетерпения начинает грызть поводок или скулить, Варяг дернет губой, и виноватый сникнет. У Варяга в упряжке порядок.

Собак на Байкале держат помногу. Места здесь для охоты тяжелые, гористые. День собака отходит на соболя, три лежит, лапы зализывает. На соболя собаки работают обычно в паре, вот, считай, шесть лаек на промысел. Байкальские промысловики держат стоящих собак. В каждой деревне своя масть. Оставляют только самых выносливых, азартных на охоту. Отборная байкальская лайка величиной с теленка, поджарая, лобастая, сильная. Одна собака держит медведя. Две — сохатого ведут. На упряжке из четырех охотник со всем своим скарбом кочует по отрогам гор.

Отбор собак, конечно, жесткий. Растят весь выводок, держат до года, а потом по осени берут на охоту со старыми собаками. Бывает, домой из всего выводка приводят одного, двух, а то и ни одного пса.

У Кузьмы кроме Варяга были еще две собаки, кобель и сука. Привел Кузьме их Валдай. Мечтал развести свою породу, как Варяг, — черно-белую. В Максимовке были исключительно рыжие. На северной оконечности Байкала — белые. Купить у охотника собаку — это, считай, невозможно. Байкальский охотник собаками не торгует. Хорошая лайка самому нужна, плохая — незачем держать, портить кровь. Естественный отбор и выбраковка давали свои результаты. За байкальскую лайку не глядя давали корову. Но какой охотник отдаст свою собаку — разве только по большому знакомству или по-родственному, на свадьбу.

Собак своих байкальские промысловики держат в строгости, не балуют. Кузьма и то другой раз смотрит, смотрит и скажет:

— Варнак ты, Сережка, пошто портишь кобеля, зачем сахар даешь лизать…

— Делюсь, папаня, он тоже любит…

— Нюх портишь, паря…

— Сахаром-то? — округляет глаза Сергей. — Возьми, папаня, его на охоту, проверь, — просит он отца, — может, верно, испортил собаку, — переживает Сергей, — может, пока не поздно, выправится в тайге.

Кузьма смотрит на кобеля: видная собака, надо взять. Когда Кузьма пристегнул Варяга к своей упряжке, Сергею стало тоскливо. Но у Агаповых так: слово сказал — переиначивать поздно. Надо думать, прежде чем говорить.