Что на Колыме, то и на Вилюе — два паводка: один ярится весной, другой — осенью.

На Колыме словно дьявол вмешался — все врозь: и снега с гор ударили, и ручьи заголосили, и обвалился водопад. Река вздыбилась и в какие-то часы взвилась на десять метров и пошла все сметать на своем пути. Вилюй — река раздумчивая: пока соберется — все пыжится. Постепенно, не спеша заполняет водой ямки, рытвинки, озера, речки. И когда уже они выйдут из берегов, наполнят Вилюй, тогда и он подо льдом заворочается и начнет ломать свой ледяной панцирь. Вот тогда и попрет на берега льдины величиной с дом. Бывает, и до середины лета такие льдины все слезят и исходят, исходят голубым свечением. Так и слезятся, бывает, до осеннего паводка, который их и подберет.

На Колыме реки молотят, перемалывают лед в пену. Ушел паводок, обтесал берега, и голая каменная наброска зубами торчит. Что у малых рек, что у самой Колымы. И место не сразу под застройку выберешь. Нет широких площадей, только и можно — это на левом берегу, километрах в семи от основных сооружений. Выдалась здесь мокрая терраса, поросшая редкой лиственницей да куренями карликовой березки.

Но строят тут, на Колыме, добротно, ни в какое сравнение с Вилюем не идет. На подсыпках возводят каменный поселок, с размахом озеленяют сразу. И дома улучшенной планировки со всеми инженерными обеспечениями. Школы, детские учреждения, бытовые объекты и даже спорткомплекс с бассейном. Вечером поглядишь на поселок — район Москвы, и только. Ног не вымажешь, хоть по любой улице пройди. Такого на Вилюе не было. Обо всем этом красочно в письмах к Фросе расписывал потом Сергей. Он старался придерживаться фактов, но факты казались сказочными, и письма получались восторженными. Фрося читала и не узнавала своего всегда сдержанного, немногословного мужа. «Как влюбленный мальчишка», — думала она. Время на Колыме что река — бурно и с высоким паводковым пиком торопит строителей. Как и река гальку, так и время человека обкатывает, шлифует и помогает, как надо строить, как обживать север.

А чтобы пустить гидростанцию в 1980 году, надо было поднять более одиннадцати миллионов кубов грунта. Ковши, ковши, ковши. Основная тяжесть работы по возведению этого гигантского сооружения приходится на куб ковша экскаватора.

Износ ковша на Колыме в тридцать раз больше, чем на Ангаре и в пять — чем на Вилюе.

На Колыме ковши — дефицит.

Прошлой зимой с превеликим трудом отыскали в Якутии три ковша, и при перевозке их через приток Алдана Амгу машина с прицепом провалилась под лед. Оборвав борта и прицеп, ковши ушли под воду. Стройка заметно снизила темп по выемке скалы. Старые ковши то и дело приходилось латать. Кого только ни посылали за «утопленниками», и все безрезультатно. Пришли к единодушному мнению — попросить Сергея Кузьмича.

Начальник стройки приехал к нему на экскаватор. Агапов как раз ремонтировал ковш, может, и это решило его согласие. Да и сам он хорошо понимал: ковши нужны были стройке, как ложка к обеду.

Сергей передал рычаги своему помощнику и пошел собираться в дорогу.

Сергей почти год жил без семьи и истосковался так, что хоть садись и поезжай на свидание. Последние полгода и по ночам снились ему свои. Особенно Уля, и все она на экскаватор забирается, и нет у нее силенок подняться, а Сергей переживает, и нет времени подсобить ей, и все у него какие-то неотложные дела на экскаваторе.

Как же ликовал он, когда в новом доме получил долгожданную квартиру, и не далее как вчера отправил телеграмму, а сегодня утром занес на почту и письмо. И теперь уже терзался, может быть первый раз в жизни, что согласился ехать за ковшами не раньше и не позже. Сергей Фросе расписал квартиру и дом, нарисовал расположение комнат, кухни, санузла. Он и сидячую ванну хвалил.

Комнаты и впрямь были большие и светлые, особенно первая с двумя окнами. Кухня маловата, зато есть горячая вода. Первую большую комнату Сергей назвал гостиной. Здесь он решил поставить цветной телевизор. Оставлю деньги, попрошу парней, пусть возьмут. Теперь этого добра — на любой вкус. Так хорошо бы не уезжать из дома.

Сергей достал из-под койки рюкзак, снял плащ, присел, огляделся. Кровать он поставил в маленькой комнате и, чтобы не пекло солнце, занавесил окно одеялом. Одеяло с одного гвоздя он снял, и окно треугольником высвечивало комнату. Солнце теперь почти не заходило, присядет за гору и опять, как петух на длинных ногах, «горланит» день-деньской. Сергей поймал себя на том, что придирчиво осматривает обои. Сам клеил. Так и есть — заносил кровать, углом черкнул по стенке, пробовал подклеить обои резиновым клеем — пятно осталось. И мелом тер. Было бы время, недолго обои переклеить. На прилавке, как дрова, лежат рулоны. С цветками Сергею не нравятся, мельтешат в глазах, а вот в полоску, тисненые, комнату делают выше. Дом по душе — о многом говорит. Плиту электрическую «Лысьву» Сергей сразу заменил на «Нину» из-за хваленой духовки. Фрося любит стряпать. Рыба на пирог всегда найдется. Да еще в помощь Сергею примчит рыбак Федор. Вот уж рыбак, действительно рыбак, И вот ехать за ковшами.

— Дождался, называется, — собирая рюкзак, ругал себя Сергей. — Встретил, называется. Не мог… подождать день, два…

Сергей занес от квартиры ключ соседям, по дороге забежал на экскаватор — попросил встретить Фросю и купить телевизор.

До Хандыги Сергей добирался самолетом. Но и в самолете никак не мог переключиться с Фроси на ковши. У женщин ведь как: не встретил — не любишь?!

Рейс откладывался, задерживался, и в Хандыге приземлились, когда поселок уже спал. Шипел, гремел, гудел только порт. Сергей выспросил, как найти начальника порта.

— Иди прямо улицей, увидишь с зелеными ставнями избу, тут он, Неудахин, и живет, но куда на ночь глядя, — женщина, показав дорогу Сергею к дому Неудахина, еще долго ворчала вслед на нахальство приезжих, но Агапов пошел, постучал в окно. Высунулся и предстал иконно хозяин дома.

— Ну, я Неудахин, знаю про ваши ковши, в ста верстах отсюда вверх по течению в реке мокнут… чем я тебе помогу, кран отрывать в навигацию — голову снимут. Я уже ваших отфутболивал… — И хлоп створкой.

Сергей опустился на завалинку и стал смотреть на реку, на угольный причал и никак не мог сообразить, что делать дальше. Грейфер выгружал уголь, и Сергей подивился, как прицельно работает машинист. Над головой снова грохнуло стекло.

— Да не сиди ты тут! — Сергей поднял голову — опять тонкое с большими глазами лицо. — Иди в гостиницу. — Неудахин сунул Сергею бумажку. Сергей положил записку в карман, но пошел не в гостиницу, а в порт. Не может быть того, чтобы не выкроили плавучий кран… Он пробрался на причальную стенку.

— Что и говорить, без ковшей стройка замирает, — встретил и посочувствовал главный механик порта. Снял с печки чайник и пригласил Сергея за стол. — Но кран дать не могу, ни на одну минуту…

Сергей и сам понимал, что под горячую руку попал. Навигация на севере коротка, не успеешь оглянуться — белые мухи полетели. Попробовал Сергей доказывать, уговаривать — ответ один: «Отдай жену дяде, а сам иди к тете…»

— Если договоритесь с пароходством в Якутске, — подсказал механик, — то мы снимем кран.

Бывают такие моменты, что ситуация как бы повторяется, так и у Сергея Агапова. Прилетел он в Якутск опять к начальнику речного пароходства, но уже как свой.

— Режь, — сказал Коргин, — кран не могу дать, все по минутам рассчитано, поджимает навигация. Теплоход и баржу, пожалуйста, с кровью, но даю, а кран, друг, не могу.

Сергей стал объяснять:

— Зачем мне теплоход и баржа без крана, чем я подниму из реки ковши? Мне их надо погрузить на баржу и везти в Хандыгу. В Хандыге перегружать на машины…

— Да понимаю я, но ничем помочь не могу.

Сергей не рискнул из Якутска гнать на Хандыгу теплоход, а поехал пассажирским пароходом и уже перед самой Хандыгои встретил на причале теплоход с баржой, теплоход швартовался к берегу. Сергей подождал и пошел к капитану на теплоход.