— Дым возим, — недружелюбно встретил капитан Сергея. — Дурная голова ногам покоя не дает…

Выяснилось, что на том же самом месте, где лежали под водой ковши, геологи зимой утопили свой груз. Они сгоняли туда теплоход, но не нашли его на том месте и вот теперь несолоно хлебавши возвращали флот пароходству.

Сергей к геологам:

— Беру у вас теплоход, оплачиваю в одну сторону пробег.

Геологи заспорили:

— Плати в оба конца и забирай теплоход.

Сергей махнул рукой:

— Найду у других.

— Ладно, бери…

Сергей и сам еще толком не знал, зачем он сделал такой шаг. Ему просто было жаль пропустить случай. Он всегда считал: нет безвыходных положений — есть обстоятельства, а обстоятельства можно изменить. Стоит лишь поразмыслить. В Хандыге Сергей решил поразузнать, может, где подходящая машина есть или на крайний случай лебеда какая. Не может быть, чтобы во всем районном центре не нашлось механизма. И только подошел к лесозаводу, как увидел трелевщик Т-60.

«Ага, — сказал он себе, — тут кто-то маячит». Присмотрелся: паренек около трелевщика возится. Уж очень он ему напоминал сына.

— Тебя как зовут?

Водитель посмотрел на Сергея насмешливыми серыми глазами.

— А вам зачем?

— Бог ты мой, Ванюшка?

— Сергей Кузьмич!

Они крепко обнялись.

— Что же это ты оставил экскаватор?

— Нет, Сергей Кузьмич. Я тут как бог в трех лицах. Зимой в карьере на экскаваторе, сейчас попросили — лес трелевал. У меня тут и бульдозер, и трелевщик, и экскаватор. А вы какими судьбами к нам?

Сергей рассказал, какая нужда привела его в Хандыгу.

— Поможем, — вызвался Иван. — Как не помочь, вы же меня, Сергей Кузьмич, на ноги поставили, за отца мне были.

Как все возвращается на круги своя. Сергей смотрит на Ивана и думает — как добро откликается! Пройди тогда мимо, не пожелай возиться, кто знает, что бы из паренька получилось? Теперь Ваня мужчина и не нуждается в опеке, а тогда…

Это было еще на строительстве Вилюйской. Привела мать Ванюшку за руку: «Совсем от рук отбился, сделай, Сергей Кузьмич, из него человека». Сергею понравились глаза паренька, живые, цепкие.

«Садись за рычаги», — уступил Сергей место новому механизатору. Иван вначале не поверил. Но Сергей и не думал шутить. Работали как раз на вскрыше карьера и валили грунт в бурт. Иван сел в кресло экскаватора. Сергей объяснил, где какой рычаг, где какая педаль. «Давай». Иван включал двигатели и взялся за рычаги.

Сергей тревожился: однообразно, не заскучал бы парнишка — юркий. Но полюбил Иван машину. Экзамены он сдал хорошо. Самостоятельно стал работать, а все поближе к Сергею Кузьмичу. Сергей на рыбалку, Иван не отстает:

— Поеду, Сергей Кузьмич?

И Сергею веселее, не взбалмошный парень и природу чувствует, аккуратный в лесу, где попало не разведет огня, на три ряда переворошит головешки, чтобы и искры не осталось. Иван стал Сергею и за сына, и за друга.

В числе лучших экскаваторщиков-комсомольцев его направили на рудник, а куда — Сергей как-то потерял нить.

— Я ведь теперь женился, — сообщил Иван, — пойдемте, Сергей Кузьмич, с женой познакомлю, ребятишек посмотрите.

— Как вернемся, Ваня, обязательно зайду. Как не зайти к тебе.

— Так что же, махнем за ковшами, потом порыбачим. Я так вас не отпущу.

— Нет, Ваня, самовольничать рабочему человеку не годится. Пойдем отпросим тебя у начальства.

С начальством поладили сразу: «Безотказный парень Иван, как не уважить, пусть подсобит». Начальник предложил на всякий случай бульдозер ДТ-75.

Иван убежал за рюкзаком, за рыбацкими снастями, Сергей сходил к причалу, на теплоходе подтянули к лесозаводу баржу. Иван положил свои вещички на мытую волной гальку и по сходням загнал на баржу трелевщик, бульдозер — и в путь. Своими шиверами Амга напоминала Сергею Баргузин — и пороги на Баргузине, и Платон Тимофеевич наставник Александра.

Сколько времени прошло с тех пор, и сам удивился. Сколько на стержень жизни накрутило годов. Александр недавно писал о том, что теперь он и сам в пароходстве капитан-наставник всего Ангарского бассейна.

Вот бы знал дядя Митя… Дядя Митя, дядя Митя, так на своем «губошлепе» и доколотил свой век. Вынесли дядю Митю из машинного отделения. Это было как раз перед концом войны. Тогда, писал Александр, он ездил хоронить своего учителя. После этого вскоре и Платон Тимофеевич ушел на берег. Не помнит Сергей, кто сказывал, но похоронили капитана Фатеева, как он об этом сам завещал, на Большом пороге. Приедет Фрося, оглядится маленько, поедем в отпуск. Надо съездить на Байкал. За отца тоже сердце болит. В последнем письме мать просила, чтобы вез Улю, Федора поглядеть…

Хорошо и грустно думается на воде человеку. Мысли с водой уходят, водой омываются. Сергей знал, что только с виду в реках одинаковая вода, а приглядись получше — нет. У каждой реки свой норов. В каждом озере своя вода. Вот, скажем, Вилюй петляет, вяжет фарватер в узел. Амга хлещет от берега к берегу, торопится поскорее к морю на простор вырваться. Баргузин, как раскаленное стекло с красным внутри, гонит свои воды. А вот у Байкала только гребешок, как скол бутылки, белый, а в глубине Байкал зеленый. Берега у Баргузина высокие, с сизым отливом — облака на себе держат. Амга где вровень с берегом гонит воду — того и смотри перельется через край и заполнит собой всю округу, зальет и калтусы, и болотины соединит, — где обнажает дно. Лес по берегам Амги светлый, далеко насквозь просматривается, видно, как к реке оленьи цепочки идут на водопой.

В мыслях всю жизнь перекроишь, а реки вспять не идут. И в названии их характер. Ангара изумрудная, бунтарская, стремительная, прозрачная и ледяная. Задумчивая, грустно-прекрасная Лена. Не сразу она открывает свою красоту и глубину. За каждым поворотом по-новому видится. То вдруг сожмется и вьется змейкой между скал, потемнеет в глубоком проране, а то вдруг разольется. Одним берегом тучи достанет, другим — за окоем скроется, подремлет горизонт и тонет, тонет в синем мареве — глаз не отвести. Ангара на порогах и ночью светлыми столбами сверлит небо. Лена притихнет, воды катит плавно и тайно, ровно запретного свидания ждет, а с рассветом воткнет в изголовье острова золотой гребень из сосен, а за ночь две косы на прямой пробор — две протоки расчешет. И не знаешь, по какой плыть, — одна другой краше.

На Лене островов как в короне алмазов — не счесть. Кто видел Лену — никогда не перепутает с другой рекой и никогда не забудет ее. Нет рек равных ей. Нет на земле рек, похожих на Ангару. У каждой свое лицо, свой норов. Амга капризная и таинственная, и никогда не узнаешь, не только о чем она думает, но и о том, что она выкинет, вдруг в час заката полыхнет медвяно, зардеется, разольется красной топленой медью и тут же побледнеет и остановит свой стремительный бег у каменного утеса, и не поймешь сразу, водой или молоком наполнились ее берега. Повернет круто на север и позеленеет то ли от злости, то ли от обиды…

Сергей стоит на капитанском мостике, навалившись на перила. Иван всю дорогу не отходит от Сергея. Рассказывает о себе, об этих местах. Приглянулось ему здесь. И охота, и рыбалка.

— Вот за тем порожком таймень стоит, — Иван тыкает удилищем на шивер. — А там под перекатом хариуса тьма. Хватает, зараза, не успеваешь наживу насаживать. А знаете, Сергей Кузьмич, ленок под осень так берет на мышь — с ума сведет…

— Ничего, Ваня. Поднимем ковши — покидаем на мушку, место подходящее.

— А вон и место ваших «утопленников».

Сергей достал карту, сличил — так и есть, вот и береза с «булкой» на стволе.

Действительно нарост похож на ковригу хлеба.

Сергей наметил небольшую заводь и попросил капитана швартовать к берегу. Теплоход мягко приткнулся носом в намытый ил.

— А берег ничего, — пригляделся Сергей, — я думал, гораздо хуже.

Капитан ничего на это не ответил. А когда Сергей взялся за топор — предупредил:

— Не на лесозаготовки пришли, надо вначале ковши найти. Время выйдет, поднимем якорь.