В этот яркий солнечный день сыновья все узнали о своих родителях. Как они встретились, как убегали, как плыли на плоту, как жили и как любили и любят друг друга.

Поворот за поворотом взлетают крылья крыш. Встают новые дома, заводы, фабрики. Но вот катер как бы обогнал строения, ушел, оторвался от них, втянулся в лесистые берега, а когда вышел на широкий разливистый плес, у Кузьмы екнуло сердце. Он показал рукой на берег:

— Бугры! Кузьминки.

Но где же коса?! Кузьма вскочил. На старой протоке, по пояс в воде, словно черные фонтаны, стояли березы.

— Братское море тут, папаня, подпор, — объяснил Александр.

Бугры словно вросли в землю, уменьшились, но вода их не достала.

— Смотри, Ульяна, Воронья лиственница, — обрадовался Кузьма, и от волнения и радости голос его рвался. — Жива, стоит, а вот куда гнездо девалось?.. Почему нас ворона не встречает? Ульяна, ты видишь, нет гнезда?

— Вижу, Кузя. — Ульяна сквозь пелену слез лишь смутно различала дерево.

— Ты вот здесь, Александр, приткни катер, — показал костылем Кузьма.

Катер причалил. Кузьма первым сошел на кузьминскую землю.

— Надо же, даже море не смогло затопить Кузьминки, — сказала Ульяна.

Кузьма вскарабкался на бугор и припал к земле. А потом встал, отбросил костыли и пошел, как будто у него и не было протеза. Шел ровно, твердо. Шел к бане. Серые птицы срывались с берега и падали рядом в спелую траву. Кузьма подходил, и птицы, подпрыгивая, садились тут же. Клин ярицы теперь зарос травой и был весь вышит незабудками.

Кузьма подошел к бане, оглянулся и на минуту увидел свой дом, ограду, Аверьяна, Афоню, детей своих, Арину, соседей и услышал, как трещат и пылают бревна.

Кузьма взялся за Аринину подкову, он сам ее прибил когда-то на счастье, и дернул на себя дверь. Он словно открыл эту дверь в забытое…

Ульяна оглядела бугры, дали, все было так же, как тогда, когда они только пристали к берегу, ничего не изменилось, и все же все поменялось.

Она вспомнила клейкий песок в ладонях, ржание Арины и морковный шлейф вслед за ней по воде. Ульяна перевела взгляд с реки на баню — Кузьмы не было. Ульяна прибавила шаг, потом пустилась бегом. Побежали за ней Сергей, Александр с Федором, позади с испуганными лицами трусцой бежали Уля с Фросей.

Кузьма лежал в предбаннике, раскинув руки, словно обнял Кузьминки…

Александр с Федором копали под Вороньей лиственницей могилу. Сергей тихо и приглушенно строгал кедровые колотые плахи, боясь разбудить отца. Фрося тихо плакала.

Кузьма лежал на полке в бане, убранный Ульяной и Улей незабудками.

Положили его в гроб и отнесли к Вороньей лиственнице. Гроб с телом Кузьмы медлили опускать, все еще надеясь, что он пошутил…

Федор полюбил деда, собирались купить коня, и вдруг дед чужой, каменный, бездыханный и в то же время свой — сердце Федора сжалось до предела, горло перехватило, и крик: «Погодите, хоть еще маленько, не бросайте землю» — застрял и вылился в горестный писк.

К берегу пристал еще катер. С него на берег сошел седой прямой, как штык, старик и направился от воды к Вороньей лиственнице. Он шел тяжело и упрямо. Сергей присмотрелся: «Да это же Золомов». Узнал он старика и бросился ему навстречу, обнял, затрясся в рыданиях.

— Дядя капитан… — шептал он горестно, как в детстве.

Ульяна убирала цветами могилу. Потом невидяще направилась к бане. Гладила бревна баньки, подкову, поросшую мхом, крыльцо, каждую ступеньку оглаживала, дощечку. Тяжело поднялась и медленно пошла к воде, на то бревно, где сидел Золомов, и села рядом с ним. И сидели они на отбеленной временем и дождями колодине — двое. На песке лежали принесенные водой листья. Они коробились на солнце, и под каждым листом виднелся лоскуток черной тени.

— Нашлепаете здесь балаганов. — Секретарь обкома встал, переглянулся с председателем облисполкома Толченовым и отошел к окну. Во взгляде, каким обменялись Шаймухамедов с Толченовым, Фомичев уловил сочувствие к себе и небрежение. Он опять начал перечислять дома, которые только украсят город, лучший в области клуб, Дом быта — все это гидростроители построят и оставят городу.

— Не пущу я вас в город, — перебил Шаймухамедов, — что вы мне здесь воздушные замки строите!

Фомичев примолк и неловко двинул локтем, синяя папка со всеми расчетами бесшумно скользнула на ковер. Он поднял папку, продолжил было разговор, но на полуслове осекся, почувствовав, что ни прежней уверенности, ни напористости в голосе нет. Он как бы со стороны увидел себя: унты, пиджак, острое лицо, о которое можно порезаться, тонкие сжатые губы.

— Одного вашего желания недостаточно. Чтобы построить красивый массив, надо иметь базу стройиндустрии, материалы, — Шаймухамедов подошел к столу, помолчал, подбирая самые весомые слова, — наконец ассигнования. Тем более что основная ваша деятельность — гидростанция. — Этой фразой он дал понять, что разговор окончен.

Фомичев поднялся, переступил с ноги на ногу так, словно его ударили и он пытается удержаться, устоять на ногах, и направился к двери.

— Поймите нас правильно, — постарался смягчить слова первого секретаря Толченов. — Мы ведь от вас не отказываемся, можем предложить место для перевалочной базы за чертой города. — Толченов левой рукой прочертил в воздухе окружность. И этот широкий жест, видимо, должен был означать радушие, приглашение поселиться, но только не в городе.

— Да мы разве аферисты, — не сдержался Иван Иванович. До этого момента он бочком сидел на стуле и не сводил взгляда с мокрого пятна на ковре, которое предательски темнело под его унтами. — Назовите черту города, за которой вы нам разрешаете строить. Вы, наверное, не знаете, кто мы. Если вы не знаете, я вам скажу. — Иван Иванович направился к столу первого. — Гидростанцию на Ангаре кто построил? Раз, — Иван Иванович загнул на левой руке мизинец. — На Вилюе — два, — загибал Иван Иванович пальцы. — Город на Лене-реке, Ленск? За Полярным кругом Айхал, Удачный, Чернышевский, обогатительные фабрики, линии электропередач… Видите, пальцев не хватает.

— Да ладно, — потянул за рукав Ивана Ивановича Фомичев, боясь, как бы Иван Иванович не наговорил бог знает чего.

Хлопнула двойная дверь. Тишина до звона в ушах. Не слышно шагов на мягкой дорожке. Фомичев с Иваном Ивановичем молча спустились на первый этаж, машинально оделись. И только когда вдохнули морозного воздуха, опомнились. Как могло так получиться: доказывали, ублажали, а ко двору не пришлись. Любезно встретили, деликатно выпроводили.

Иван Иванович от невысказанной горечи саданул по воздуху кулаком. Фомичев вдруг рассмеялся.

— Я бы, пожалуй, тоже не пустил таких строителей в город. Фантазеры… Поехали-ка выпьем. Отметим свое вступление на магаданскую землю.

С крыльца сквозь моросящий туман просматривалась площадь, окруженная закоченелыми лиственницами и загроможденная диаграммами, транспарантами, портретами передовиков производства. Фомичев сел в машину.

— Куда? — выжал сцепление Федя.

— Хоть на сопку.

«Крепко их отфутболили, — скользнул взглядом Федя по Фомичеву. Лицо у шефа опрокинутое. Федя обернулся: да и у Ивана Ивановича не лучше — губа отвисла».

— Поезжай в «Северный», заказывайте, а я подойду. — Фомичев ногой распахнул дверцу, посидел минуту, как бы раздумывая. Владимиру Николаевичу нужно было побыть одному, осмыслить случившееся. У него до сих пор горело лицо от неловкости и стыда за себя. Не нашел веских аргументов, не убедил. Фомичев шел медленно, равно на плечи взвалил тяжкий груз.

Иван Иванович ругал себя последними словами. Он еще в Москве чувствовал, что будет тяжко, и еще тогда жалел Фомичева. С пустым карманом пир горой затеял. Ни техники, ни транспорта, ни строительных материалов, ни лимитов. Когда еще в заявки попадем. Катерина моя на базар не пойдет, если в кошельке нет. А тут поехали, явились не запылились. И я, старый дурак, выставил свои мощи на ковер.