— При том! — Майер явно не спешил с ответом. Размышлял — стоит ли?.. Наконец решился. — Придется рассказать и об этом, иначе вы ни меня, ни своего положения до конца не поймете! А было так: первым поутру «Эсмеральду» посетил я. После моего визита — подчеркиваю: после, понимаете? — майор абвера Штюбе нашел у нее известные вам вещественные доказательства. Но среди них не найдено самого главного — «вальтера», хотя по логике версии он должен был там найтись, как нашлась бутылка из–под «Мартеля» и лайковая перчатка Эльзыч.. Сообразили? Теперь вам ясно, почему ссылка на «Эсмеральду» в разговоре со мной — не в пользу ваших логических упражнений… Но коль убила не «Эсмеральда», то вновь возникает все тот же вопрос: кто?.. А за ним — второй: кто и зачем подставил под удар непричастную к убийству Мюллера агентку СД Несмитскую — «Эсмеральду»?.. Вот как худо выглядят наши с вами дела, Кристина. Я просто обязан был все это вам растолковать. Так что отныне мы — сообщники…

Это было признанием. Чрезвычайно важным. Оно высвечивало всю мозаику не всегда понятных событий. Главное — Майер раскрылся. Но полностью ли? Во всяком случае, он уже не представлял для фрейлейн Бергер загадки. Кристина напряженно размышляла, нарочно — для Майера — высказывая свои мысли вслух:

— Пожалуй, вы преувеличиваете опасность… Хейниш сам прикрыл дело и не позволит какому–то следователю ставить под сомнение его компетентность. Это — первое… Отчет о расследовании и его результатах выслан в Берлин, что содействовало повышению Хейниша в звании, — это второе… Кеслеру хватает текущих срочных дел: об этом и вам можно позаботиться, — это третье… Кроме того, есть еще варианты… А впрочем, Вилли, все это чепуха! Ведь я, поверьте, никакого отношения к делу Мюллера не имею, несмотря на все ваши пугающие предположения… Не понимаю только, почему вы так неосторожно впутались в эту историю, если беспокоитесь о своей рыжей голове?

— Почему? — мрачно проговорил Майер. — Потому что в то время еще не было Шеера, которого вы изволили полюбить. Иначе… — Не закончив, вдруг разозлился: — А Мюллер — подонок, грязная свинья! Погань! Достаточно полистать его дневник… Представляю, что произошло! Я бы и сам… Потому и уважаю вас, Кристина, ибо женщина, которая с чисто мужской решимостью умеет за себя постоять…

— Вы опять за свое, Вилли?

— И правда — хватит!

— Каковы же ваши намерения?

Майер прищурился решительно.

— Шеер погиб! Теперь Адольфа нет в живых. Но рядом с вами я. Если позволите, буду вашим защитником. Во всех случаях… Ведь я вас ни в чем не обвиняю, не осуждаю, не шантажирую, ни к чему не склоняю. Мне достаточно дружеской теплоты. Пока… Надеюсь, что даже в этих не очень благоприятных для меня обстоятельствах я высказываюсь достаточно деликатно и ничем не обидел вас.

Машины приближались к околицам Нальчика. Перед одноэтажными домиками была натянута колючая проволока, виднелись железнодорожные надолбы, сваренные в «ежи» железнодорожные рельсы. Людей в домиках и садах не было видно. Возможно, их «переселили» в концлагеря или же вывезли на подневольный труд в Германию. Между деревьями серели доты, гнездились пулеметные и минометные подразделения, жирно темнели вкопанные в землю танки.

Город надвое пересекает железная дорога, словно размежевав закопченные корпуса разрушенных заводов в северной части от жилых домов и административных зданий в южной. Издали было видно, как по круглому склону Кизиловой горы к смотровой площадке один за другим, словно инвалиды на костылях, взбираются искореженные опоры с оборванными тросами — бывшая канатная дорога.

— Вы не ответили, Кристина, — с упреком напомнил Майер. — А наше время истекает. Так как же с нашим уговором?

Волнуясь, он замолчал, стиснув зубы.

— Что сказать? Все это так неожиданно…

— И все же? Я жду, — ему хотелось сказать «люблю».

— Давайте договоримся так: я буду советоваться с вами, Вилли, — ласково ответила она. — Устраивает?

— Наконец–то! — бодро воскликнул оберштурмфю–рер. Это опять был веселый, остроумный Вилли Майер, а не мрачный, понурый «сообщник». — Почему дают имена рекам, морям и горам? Даже ураганы и тайфуны носят имена. Да еще исключительно женские! А я самому большому айсбергу дал бы ваше имя, Кристина!

— Ой, не смешите меня, Вилли…

— Но вы же, фрейлейн, действительно подлинный айсберг. Не смейтесь… Именно та самая ледяная глыба, которая вся прячется в темной глубине, а на поверхности видна лишь сверкающая верхушка. Это же надо уметь — за весь наш разговор вы, Кристина, не ответили ни на один мой вопрос. Ловко уклоняетесь… Так и оставили меня, несчастного, наедине с догадками и сомнениями. И надеждой… На что?

— На добро, Вилли. Поверьте мне, — она положила теплую ладонь на его крепкую руку.

Машины повернули на юг, к центру города.

С утра, когда с имуществом, полученным от карателей в «бецугшайне», покинули Нальчик, следователь Кеслер находился в прекрасном настроении: один из чемоданов заметно потяжелел.

На складах фельджандармерии глаза буквально разбегались от заботливо, по — хозяйски собранного добра. Здесь было все — от прелестных детских валенок, каких не сыщешь во всей Европе, женского нижнего белья до очень дорогой пушнины из чернобурок и голубых полярных песцов. В фатерлянде такой мех можно увидеть разве что в зоологическом саду Тиргартена.

За стальными бортами бронетранспортера Кеслер чувствовал себя великолепно. Ехали по маршруту Чегем Первый — Баксан — Горячеводск — Пятигорск. В последнем предусматривалась двухчасовая остановка на обед.

Погодное небо радовало синевой, пригревало солнце. Возникало удивительное ощущение теплой прохлады. Такое на Кавказе бывает довольно часто. Земля дышит теплом, а воздух бодрит холодком. Необычайно здоровый климат. Вот жизненное пространство, которое самой природой предназначено для устройства «гегенд–вальдов» — обезлюденных поместий для культурного освоения работящими немецкими переселенцами из победоносных войск СС.

Такие мысли лениво и сладостно сновали в голове следователя Кеслера, убаюкивая его в блаженную дремоту. Однако в Пятигорске этот упоительный житейский тонус, что столь благодетельно способствует интенсивному пищеварению, катастрофически упал.

Хозяин бронетранспортера оберштурмбанфюрер Хейниш пригласил следователя посетить в местной мечети торжество — религиозную службу в честь фюрера.

В толпе важно насупленных местных «деятелей» Кеслер кое — кого узнал. В первую очередь «правителей» Кабарды и Балкарии князей — таубиев Зафира Ке–леметова и Довлатгери Тавкешева. Другие — разная мелкота — седые, изрядно одряхлелые старцы, которые четверть века тому назад уносили отсюда ноги и вот — возвратились под штандартами фюрера.

Но больше всего поразил Кеслера генерал кавалерии фон Макензен, которого военная судьба пересадила из седла в танк. Следователь краем уха слыхивал, что барон принял магометанство. Он ни на мгновение не поверил в этот бред. А как теперь не поверить, если собственными глазами видишь прусского генерала в зеленом тюрбане, в белоснежном балахоне из высокосортной верблюжьей шерсти, босоногого, да еще с кораном в руке? Майн гот, метко в библии сказано: «Не верь глазам своим»!

— Горец! — гремел под сводами мечети пронзительный, как вопль, голос. — У тебя ничего не было. Все твое богатство забрали большевики…

Прусский «магометанин» фон Макензен одобрительно покачивал головой, увенчанной «освободительного» цвета тюрбаном правоверного сына аллаха, как бы подтверждая: «Да… именно так… так и есть…»

А голос не умолкает:

— Теперь у тебя, горец, всего вдосталь, а будет еще больше. Всем этим счастьем семьи и покоем детей ты обязан другу и освободителю, великому имаму всех мусульман Кавказа Адольфу Гитлеру!

Одобрительно покачивается тюрбанизированная голова ловкача барона: «Да… именно так… так и есть…»

Вдобавок досаждала осветительная аппаратура киносъемочной группы. Мощные «юпитеры» нагревали воздух. Кеслер исходил жирным, липким потом, ибо не мог спрятаться от безжалостных лучей в прохладной тени, как это делал в своем кабинете при старательном исполнении служебных обязанностей. У него арестованных держали под лучами рефлекторов до тех пор, пока не сжигало кожу…