Лишь после того, как выбрался наружу, он вздохнул с облегчением. Жадно хватал ртом целительный, словно животворный источник, горный воздух.

— Рота — а–а!..

Каски замирают ровным металлическим рядом.

— Направо равняйсь!

Блестящий жезл в руке тамбурмажора взлетает вверх, замирает на миг, свершает элегантный пируэт и падает вниз, рассыпается дробь барабанов.

Взвод трубачей облизывает пересохшие губы, чтобы через секунду грянуть торжественный «Марш Пруссии». Рота почетного караула вермахта, войск СС и полевой жандармерии косит глаза направо, на вход в мечеть.

— Смирно!

Долговязый «магометанин» из Пруссии, уже обутый в инкрустированные жемчужинами шлепанцы с загнутыми вверх носками, проходит вдоль шеренги мордастого почетного караула. Теперь оркестр играет гимн нацистов «Выше знамя», и под его звуки на мачту ползет штандарт новоявленных посланцев аллаха — две серебряные молнии на черном, цвета непроглядной ночи полотне — эмблема СС.

Левая рука «магометанина» фон Макензена прижимает к сердцу коран, а правая — вскинута в нацистском приветствии.

Последние аккорды тонут в дирижируемом, а посему слаженном реве:

— Хайль! Зиг хайль!

Казалобь бы, на этом все и закончится. Так нет, судьба коварно готовила Кеслеру еще одну неприятную каверзу.

Поначалу его насторожил разговор оберштурмбан–фюрера Хейниша со встреченным в болотно — зеленой толпе оберстом из ставропольского «Абверштелле» герром

Арнольдом. Собственно, насторожил не весь разговор, а его обрывок:

Арнольд: «Я на колесах — имею быстроходный «хорьх».

Хейниш: «А у меня бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом».

Арнольд: «Склоняюсь перед силой и капитулирую».

И вот пожалуйста, произошло наихудшее. После всех церемоний Хейниш эдак небрежно бросил:

— Кеслер, у меня гость. Прошу проявить любезность и пересесть в свою машину. Со мной поедет оберст Арнольд.

Любезность… Черт бы его побрал, этого оберста!

Перебираясь в свою четырехколесную служебную собственность, Кеслер ворчал:

— У меня безошибочное животное предчувствие. Всегда почему–то кажется, что погибну бессмысленно, в дороге, от партизанской пули.

— И давно это у вас? — лениво спросил рыжий Вилли.

— С начала войны с русскими.

— Так вы же только что говорили о партизанах, а не о военных. Каким же образом с начала войны…

— А партизанские бандиты и объявились с первых дней войны! — веско изрек Кеслер. Потом сердито набросился на Кристину: — Фрейлейн Бергер, куда вы устраиваетесь? Неужели вы думаете, что я буду ехать рядом с вашим вонючим псом? Нет уж, нюхайте его сами! — И обратился к Майеру: — Терпеть не могу собак! Как–нибудь перемучаюсь до Ставрополя рядом с вами, Вилли. Не возражаете?

— Нет, — вместо Майера ответила Кристина. — Хозяин здесь вы. Но не мешало бы придерживаться правил элементарной вежливости.

— Неужели? — отмахнулся Кеслер.

В пути следователь не переставал высказывать свое крайнее негодование. Оберштурмфюрер Майер оказался терпеливым слушателем. Опереточное действо с прусским «магометанином» в главной роли разбудило в Кеслере давнюю и закоренелую зависть.

— Этот фон барон… Вернее будет фон Вор! Ведь всем известно, что вельможный барин, мягко говоря, незаконно присвоил ценности Ростовского музея, который русские эвакуировали в Пятигорск. И что бы вы думали, Майер?

— Не решаюсь высказывать досужие мысли, — осторожно обронил оберштурмфюрер.

— Я смелее! Этот фон барон отгрузил в свое поместье лучшие экземпляры из ростовской коллекции, хотя она уже вся принадлежала рейху. А среди тех художественных произведений — не побоюсь сказать: преступно украденных у немецкого народа, — шедевры мирового значения, которым нет цены! Рибейра, Мурильо, Рубенс, Иордане, Донателло… Польстился даже на полотна русских — Верещагина, Крамского, Репина, Поленова, Коровина, Айвазовского…

— О, господин Кеслер, оказывается, вы тонкий знаток искусства, — польстил Майер.

— Еще бы! — согласился, не уловив иронии, Кеслер. — И куда только смотрит зондерфюрер Краллерт? Наверное, хапанул от барона изрядный куш.

Кеслер кипел гневом, обобщая свои «фронтовые» наблюдения:

— От высоких генералов добра не жди! Мало им, что по уши погрязли в титулах, крестах, миллионных дотациях в рейхсмарках, поместьях и чуть ли не королевских доходах. Для них карьера и выгода куда важнее, чем всемирная миссия нордической расы, величественные свершения старонемецких идеалов и чисто арийские моральные ценности. Но пусть! Мы, эсэсовцы, еще возьмем их в наши крепкие руки. Придет время, день суда грянет! Фюрер действует!

В течение всей поездки следователь Кеслер демонстративно не обращал внимания на присутствие за его спиной шарфюрера СС. Пес жался к ногам Кристины и чуть слышно рычал. К месту назначения добрались только к вечеру.

Кристине Бергер не легко было узнать Ставрополь. В памяти он остался таким, каким увидела его в первый день оккупации, когда из кубанских степей шла она пешком на восток за линией фронта. Тогда еще дымились пожарища, каменными завалами выглядывали разрушенные бомбами дома, а возле уцелевших торчали фанерные предупреждения: «Минен!».

Но было и другое. В центральной части Ставрополя еще краснели вывески советских учреждений. Хотя и покореженные, посеченные автоматными очередями, погнутые фашистскими прикладами, они все же были, читались.

Теперь улицы были расчищены и убраны, воронки засыпаны щебнем. Руины укрылись за деревянными заборами и щитами.

Как и было заранее решено, сотрудников службы разместили в небольшой гостинице, что очень устраивало Хейниша. Он терпеть не мог многолюдья. На первом этаже номеров не было, только ресторан и служебные помещения. Прибывшим отвели все левое крыло на верхнем этаже. Это обеспечивало определенную изоляцию от помещений, расположенных ниже. По крайней мере, постороннему тут ни к чему было появляться, путая — в самом деле или умышленно — номера.

Единственный номер, выделенный постороннему человеку, был 74–й. Он замыкал собой длинный, прямой коридор левого крыла. По обе стороны от него находились туалеты. Говорили, что в 74–м живет какой–то доктор Конрад Уго фон Готенхауз, советник по экономическим вопросам в должности зондерфюрера при административно — территориальном штабе «К» («Кавказ»). На самом деле господин советник держал тут под замком свои приобретения и «восточные сувениры». Сам же он разъезжал по промышленным объектам, которые все до единого подлежали неуклонной «ариизации» под сенью фирм и концернов фатерлянда. Разумеется, учитывая острую конкуренцию завзятых «ариизаторов», могучих финансово — промышленных китов, — господин советник и в самом деле вынужден был иметь надежное помещение для склада «восточных сувениров», «дружеских подарков» и «проявлений искренней благодарности». Номер доктора Конрада Уго фон Готенхауза в определенном смысле действительно превратился в «божественное пристанище»[19].

Впервые его увидели только через неделю, да и то на несколько минут. Зондерфюрер явился лишь для того, чтобы поселить в номере «особю ценную» канарейку дать строгие указания об уходе за птицей старшему администратору Торгу Альвелю, еще полгода назад — просто базарному перекупщику Жоре Алиеву по прозвищу «Шмот». Появился, чтобы сунуть «Шмоту» несколько рейхсмарок на расходы для птички, пообещать оторвать голову за недосмотр и тут же укатить в своем пятнистом «опеле».

Оберштурмбанфюрер выбрал себе самые просторные апартаменты — из трех комнат: гостиная, рабочий кабинет, спальня — под номером 61–м. В 65–м, однокомнатном, но со всеми удобствами, поселился Вилли Майер. Между ними, в 63–м, тоже однокомнатном, поместили Кристину Бергер: как переводчица фрейлейн могла понадобиться обоим.

Кристине пришлось жить без дневного света: Хейниш, не желая, чтобы к ним заглядывали в окна со двора, запретил даже днем снимать затемнение — большие листы черного картона. Грустно было видеть вместо синевы неба четко очерченные черные прямоугольники.