Наконец я оставил это занятие, лег и задумался. Сможет ли Бекингем, когда его найдут, пролить свет на причину трагедии? Странно, что он не только не навестил Грейс, но даже не сделал попытки написать. Все ли сделано, чтобы найти его, или полиция обеих стран уже положила дело доктора Гревила Тернера, ФРС[6], которого временное помрачение рассудка привело к столь бесславному концу, на полку? Это предстояло выяснить.

Позднее, когда мне удалось-таки уснуть, я видел сон, будто стою под древом жизни, которое цветет и зеленеет, но, присмотревшись повнимательнее, замечаешь, что оно прогнило насквозь. А за ним катятся воды канала; к шлюзу прибило труп мужчины. Сначала я принял его за моего брата; потом мне показалось, будто это отец. А иногда мне чудилось, что это ни тот и ни другой — или и тот, и другой вместе. А вода, омывающая труп, была грязно-желтого цвета — цвета гнили и разложения.

Мои личные отношения с официальными властями не давали повода для радушного приема. Зато имя Гревила Тернера по-прежнему кое-что да значило, поэтому после двух бесплодных попыток что-либо узнать у сотрудников полиции я очутился в кабинете полковника Пауэлла в наименее известной широкой публике части Уайтхолла. Полковник оказался рослым человеком за шестьдесят, с лицом пепельно-серого оттенка, из чего можно было сделать вывод, что единство Империи стоило ему немалых крови и пота.

У него была манера отрывисто говорить и жесткое выражение лица, что нередко свидетельствует о застенчивости.

— Нет, мистер Тернер, — сказал он, — дело вашего брата ни в коем случае не положено на полку. Мы считаем, что голландская полиция весьма успешно ведет его, и поддерживаем с ней тесные контакты. Могу вас заверить: ни мы, ни наши голландские коллеги не сочтем дело законченным, пока, по крайней мере, не выйдем на след двух человек. Другое дело — что это нам даст, но в настоящее время ведутся интенсивные поиски.

— Есть какие-нибудь ниточки, ведущие к этим двоим?

— Нет. Установлено, что некий мистер Джек Бекингем действительно прибыл вместе с доктором Тернером самолетом в Амстердам: его фамилия числится в регистрационном журнале отеля. Он пробыл двое суток и съехал. С тех пор ни один человек с такой фамилией не пересекал голландскую границу. Возможно, он тихо, без отметки в полиции, живет у каких-нибудь друзей или знакомых в Голландии. Но, во всяком случае, он не числится среди убывших за границу. О даме известно и того меньше. Только имя — кстати, довольно редкое. Вот и все.

— У вас есть копия письма?

— Мы располагаем самим письмом — если вам будет угодно взглянуть.

Меньше чем через минуту я со странным чувством — как будто роюсь в чужом грязном белье — читал письмо, найденное в кармане пиджака Гревила. Простой, ненадорванный конверт. Фирменная бумага отеля ”Гротиус”. И то, и другое смято и поблекло, но чернила — впрочем, мне показалось, что писали шариковой ручкой, — оказались на удивление стойкими. Почерк явно женский: четкий, разборчивый, с закругленными буквами. Тем не менее у меня создалось впечатление, будто писали в спешке — во всяком случае, заключительные фразы.

”Дорогой.

Я пишу главным образом для того, чтобы проститься с тобой. На этот раз между нами все должно быть кончено. Поверь, это действительно конец — мое решение твердо и бесповоротно. Я приехала лично сообщить тебе об этом, но в последний момент передумала. Что еще мы можем сказать друг другу? Все давно уже сказано, остается вымолвить последнее ”прощай”.

Наши отношения с самого начала были обречены на неудачу — моей вины здесь ровно столько же, сколько твоей. Я виню себя в том, что это вообще началось. Да, знаю: были моменты… не отрицаю… но они не могут компенсировать всего остального — во всяком случае, для меня. Все случившееся за два последних дня подтверждает это.

Если в твоем сердце сохранилась хоть искра дружбы, умоляю: не следуй за мной и не пиши мне.

Прости.

Леони”.

Я вернул письмо полковнику.

— Она хорошо владеет английским.

— Как многие голландцы. Но, возможно, она вовсе и не голландка.

— У вас есть основания сомневаться?

— Мы получили грубое описание женщины, которая посетила вашего брата незадолго до его гибели. Э… вот: ”Начала говорить по-французски, но затем перешла на английский. Ей примерно двадцать четыре — двадцать пять лет. Волосы светлые. Короткая стрижка. Серо-зеленые глаза с оттенком коричневого. Сумочка через плечо. Пальто английского или американского покроя. Хрупкое телосложение, рост приблизительно пять футов шесть или семь дюймов. Доктор Тернер был занят, и она выразила желание подождать. Я так и не знаю, увиделись ли они: меня отвлекли вновь прибывшие”. Вот и все. Это дает нам кое-что, но и не так уж много. Мы даже не знаем, та ли это женщина.

— А как насчет той, другой, которая видела, как он бросился в канал?

Полковник Пауэлл провел пальцем по жесткой щеке.

— Гермина Маас? Женщина легкого поведения. Но, как представляется, нет оснований сомневаться в правдивости ее слов.

— Если только ей было нечего скрывать.

— Например?

Я отошел к окну и выглянул наружу. Отсюда было прекрасно видно всех, кто входил и выходил из здания Лондонского Совета графства.

Пауэлл произнес:

— Ваш брат не подвергся ограблению. На теле не оказалось следов насилия, если не считать царапины на руке и синяка на лбу, которые, скорее всего, явились следствием падения. Голландский врач утверждает, что удар был слишком слаб, чтобы вызвать потерю сознания.

— Как могло случиться, что тело три часа находилось в воде, если эта женщина видела, как он прыгнул в воду?

— Скорее всего, она наблюдала за этим из окна, а когда выбежала на улицу, он уже исчез под водой. Как только она сообщила в полицию, начались поиски.

— А человек, с которым Гревил познакомился на Яве и который вместе с ним прилетел в Голландию, — кто-нибудь из членов экипажа не мог бы его описать?

— Одна стюардесса сообщила нам кое-какие приметы, от которых можно было бы оттолкнуться, но они страдают не слишком высокой точностью.

— Очевидно, есть и другие источники?

— Вовсе не очевидно. Между нами — мы и сами заинтересованы в том, чтобы разыскать Бекингема. Если, конечно, это тот самый человек. После войны некто Бекингем два или три раза оказывался замешанным в махинациях на Ближнем и Дальнем Востоке. Впервые он попал в поле нашего зрения, когда занимался переправкой иммигрантов-евреев в Палестину. Он приковал наше внимание потому, что скрылся с деньгами иммигрантов. Потом он погрел руки на заварушке в Каире и, наконец, сведения о нем поступили из Бангкока. Скорее всего, он отдает себе отчет в том, что, если он объявится, слишком многие пожелают побеседовать с ним — и не только о гибели доктора Тернера. Вот почему он избегает наших сетей.

— Он англичанин?

— Неизвестно. Путешествует с английским паспортом. Беда в том, что все его махинации имели место не на нашей территории. Мы располагаем одним достоверным описанием, но от него не очень-то много проку — если учесть, что он затерялся в Европе, как иголка в стоге сена.

Напротив, в больнице Святого Томаса, затопили печи.

— В воскресенье, — сказал я, — еду в Голландию. Вы не могли бы подсказать, к кому мне там обратиться?

Спиной я чувствовал на себе изучающий взгляд полковника Пауэлла.

— У вас есть какие-нибудь особые причины ехать именно сейчас, мистер Тернер?

Я повернулся к нему.

— Думаю, да.

Полковник встал и повертел между пальцами карандаш.

— Следствие в Голландии еще не закончено. Ваши голландские друзья делают все возможное, и мы оказываем им всестороннюю помощь. Если позволите дать вам совет — или хотя бы высказать мнение, — мне кажется, на данном этапе ваше вмешательство было бы преждевременным. Возможно, позднее вам и имело бы смысл отправиться туда и переговорить с Толеном…