Кристиан Бетс загородил лицо карточкой меню и вполголоса произнес:

— С этим проблем не будет. В газетах двухнедельной давности содержатся отчеты о происшествии. Я знаю, у кого можно достать полный комплект старых газет. Пошлю своего сына. Что же касается остального… если полиции не удалось… Я давно удалился от дел. У нас в Голландии, как только война окончена, о ней моментально забывают. Нам есть чем заняться. Я уже много лет содержу отель — вот и все.

Мартин Коксон забарабанил пальцами по столу.

— Вот, я записал имена. Джек Бекингем и Леони. Просто Леони. Понимаю, это нелегко, но ваш труд будет оплачен.

— Некоторые вещи невозможно купить, потому что их нет на рынке, — Бетс навалился огромным пузом на край стола. Стол затрещал. — Сделаю все, что смогу, но мои возможности ограничены. Вам есть еще к кому обратиться?

— Нет, — признался я. — Кроме полиции.

Хозяин отеля вздрогнул. Мартин резко сказал:

— Есть, конечно, и другие, но я главным образом полагаюсь на вас.

Когда Бетс поковылял прочь, Мартин меня успокоил:

— Он всегда так — набивает себе цену. Не обращайте внимания.

Через несколько минут, когда мы сидели на террасе, попивая кофе, вошел Бетс с мятыми номерами ”Хандельсблад” и перевел нам один репортаж. Его гортанный ”английский” язык кто угодно на расстоянии нескольких ярдов принял бы за голландский. Мы узнали, что некая Гермина Маас с Золенстраат, 12 сообщила в полицию, что вечером такого-то числа…

— Золенстраат, — повторил я. — Где это?

Бетс недовольно запыхтел и прикрыл глаза — будто жир давил на веки.

— Около Уде Керк, недалеко от доков. В каком-нибудь километре отсюда. Этот район пользуется плохой репутацией. Местные жители называют его De Walletjes. Нужно пройти по мосту…

— De Walletjes? — повторил Мартин. — Кажется, это квартал красных фонарей? Ну, конечно! Выходит, та девушка…

Я тщетно пытался прочитать надпись под фотографией Гревила.

— Это место далеко от отеля ”Гротиус”, где останавливался мой брат?

— Отсюда оно еще ближе. Смотрите, — Бетс взял три кофейные ложечки. В его пухлых пальцах они показались спичками. — Вот наш отель. Вот отель ”Гротиус”. А это — Золенстраат. До нее то ли семьсот, то ли восемьсот метров. Или около этого. Но не всякий, даже если он является постояльцем гостиницы, доберется туда — разве что будет специально разыскивать. Вы меня понимаете?

Мартин устремил на меня пристальный взгляд.

— Это специфический район, Филип. Я однажды там был. Неужели ваш брат был способен по доброй воле отправиться в эту клоаку?

Я перевел взгляд на фотографию. Пошел бы туда Гревил по доброй воле?

— Вы найдете дорогу?

— Прошло много лет… Впрочем, Бетс освежит мою память.

— Конечно, я все подробно объясню, — пообещал тот. — Но сам я туда ни ногой.

— Давайте сегодня вечером, — предложил я. — Когда стемнеет.

Мартин Коксон обрезал сигару и бросил кончик в воду канала. Пламя его зажигалки выхватило из темноты длинный ствол сигары и его бледное, разочарованное лицо. Через секунду оно утонуло в клубах сизого дыма, но их быстро развеял бриз. Мы оставили позади торговые ряды и теперь шли вдоль канала, обсаженного каштановыми деревьями. Было тихо; за крышами, башенками, коньками виднелась кромка вечернего неба. Мартин сказал:

— Я бывал здесь во время своего первого приезда в город, но мало что помню — ну, разве что Зее-Дюк и кабаре ”Уде Зийде”. В восемнадцать лет аппетит сильнее брезгливости.

Вдоль берега двигалась баржа. Я посмотрел вниз и убедился, что боковые стенки канала отвесны и выложены кирпичом.

— Упав в воду, оттуда не так-то легко выбраться. Даже перил нет.

Мартин спросил:

— Он любил выпить?

— Нет.

Мы завернули за угол. В лицо тотчас хлынули потоки света от второразрядного кафе с полосатым навесом; они освещали булыжную мостовую и темный причал. Мартин остановился спросить дорогу. Прохожий, респектабельный бюргер, объяснил и, немного смущенный, заторопился прочь.

— Если бы он шел с женой, — сказал Мартин, — скорее всего, ответил бы, что не имеет понятия.

— De Walletjes… Как это переводится?

— Что-то вроде ”Стен”, или ”Барьеров”. Это не официальное название — им пользуются местные жители. Не знаю, с чем это связано… если вообще имеет смысл.

— Вы чем-то расстроены?

— Нет, — он с минуту помолчал. — Просто… Для меня прийти сюда — все равно что вернуться в давно прошедшую молодость. Мог ли я представить в девятнадцать лет, что спустя двадцать один год снова окажусь здесь — после всех утрат и разочарований? Возможно, корни зрелости таятся в юном возрасте и каждый смолоду носит в себе зародыш старости — как письмо в не распечатанном до поры конверте.

Мы очутились в старейшей части города, изобиловавшей узкими каналами и причалами, где высились подъемные краны; от каналов разбегались кривые аллеи, по бокам которых ютились неказистые домики с остроконечными крышами, какие были типичны для Лондона перед Великим Пожаром. На углу собралась небольшая компания — парни держали клетки с голубями и о чем-то оживленно спорили.

— Мы почти пришли, — возвестил Мартин.

Через пару минут мы свернули к более широкому каналу с причалами по обеим сторонам. Вдоль канала шли ряды высоких старинных домов, также с остроконечными крышами. Многие окна были освещены; некоторые оставались незанавешенными, на других были задернуты истрепавшиеся красные шторы. Откуда-то доносились звуки мандолины.

— Ну вот, — тихо сказал Мартин. — Но мы немного рано. Видно, здешний бизнес переживает не лучшие времена.

С улицы можно было видеть, что творится в комнатах первого этажа. Это были большей частью комбинированные спальни-гостиные с лампой под абажуром, дешевыми зеркалами и кушетками. Возле каждого окна сидела женщина. Здесь были женщины всех возрастов и по-разному одетые — в зависимости от представления о том, что любят мужчины. Некоторые расчесывали волосы, делая вид, будто не замечают вас; другие демонстративно поправляли подвязки или делали зазывные жесты. Одна или две кричали вслед — попеременно на голландском, английском и немецком языках.

В темной воде канала отражались огни. На первом этаже одного дома играла мандолина. Я сделал шаг назад и задрал голову, чтобы посмотреть, что творится выше, но кто-то прошмыгнул прямо у меня перед носом и исчез за дверью. Мандолина смолкла. Задернули штору.

— Возможно, имелись в виду нравственные барьеры? — предположил Мартин. — Среднему голландскому бюргеру приходится преодолевать их множество, чтобы решиться покинуть свой чистенький дом и впервые наведаться сюда.

— Не думаю, — ответил я, — что средний голландский бюргер посещает злачные места чаще, чем средний женатый мужчина из района Хайгейт — заведения на Фрит-стрит.

— Может быть, вы и правы. Вот эта девушка недурна — для тех, кто еще не пресытился. Или вон та толстушка: пусти ее в море, первая же волна опрокинет ее на корму.

— Золенстраат, 12,— вспомнил я. — Куда, Бетс говорил, нужно идти?

— Кажется, это дальше. Смотрите, вот это место, похоже на Харли-стрит.

На мосту я спросил дорогу у молодого человека в морском бушлате. К этому времени я уже привык к тому, что здесь сносно говорят по-английски. Однако этот оказался исключением. Ему потребовалась целая минута, если не больше, чтобы понять, что нам нужно. Он показал пальцем и вразвалку пошагал дальше.

Мы перешли на другую сторону канала. На стене углового дома с ярко освещенными окнами я прочитал выполненную черной краской по кирпичу надпись: ”Золенстраат”.

Гермина Маас где-то совсем рядом. Если это тот самый угол, с которого она видела Гревила — если она и впрямь его видела, — значит, мы находимся на том месте, где он нашел свою смерть. В отблесках света из окон домов по обе стороны канала серебрилась вода. Подобные районы можно встретить к востоку от Суэца. Возможно, этот квартал обязан своим происхождением давним торговым связям Голландии с восточными странами. Но Гревил — как он-то мог оказаться здесь?