Я услышал за спиной голоса: это Мартин расспрашивал какую-то женщину. Потом он подошел ко мне.

— Кажется, это вон та смуглянка на втором этаже.

Волнение помешало мне говорить. Мартин прислонился к парапету и терпеливо ждал.

Наконец я вновь обрел дар речи.

— Теперь, когда я имею представление о месте происшествия, эта история кажется мне еще более лишенной смысла.

Коксон повернулся ко мне.

— Как бы хорошо вы ни знали человека, иногда бывает нелегко понять его мотивы. Если ваш брат явился сюда не с очевидной целью, значит, в его душе рухнули какие-то нравственные барьеры. Так часто бывает.

— Для меня это слишком сложная метафора. Так или иначе, если принять за аксиому, что брат пришел сюда не с ”очевидной” целью, каковы могли быть иные причины?

— Понятия не имею. Я просто размышляю. Строю предположения. Вы говорите, он был цельной натурой? Мог пойти на риск, если того требовали ситуация либо интересы дела? Помните у Горация: ”Hic murus aheneus esto; nil conscire sibi, nulla pallescere culpa”[7]? Кто знает, что может случиться с человеком в таком месте, под покровом ночи?

Я бросил быстрый взгляд на его затененное лицо и подумал: уж не приписывает ли он Гревилу собственные слабости?

Он продолжал:

— Мы можем сколько угодно теоретизировать, строя замки на песке. Возможно, вашего брата привело сюда элементарное любопытство и он просто поскользнулся и упал — безо всяких задних мыслей? — Мартин выбросил сигару; она зашипела, соприкоснувшись с поверхностью воды. — Значит, на втором этаже. Идемте.

— Я предпочел бы отправиться один.

— Не советую. Вдвоем безопаснее.

— Я все же попытаюсь. Иногда бывает удобнее одному.

— Она может неверно истолковать цель вашего прихода.

— По-моему, это, скорее, преимущество. Вы не обидитесь, если я вас ненадолго оставлю?

— Господи, конечно же, нет. Я просто хотел помочь. Но, если вам кажется — так удобнее, я подожду на мосту. Как говорится, постою на карауле.

— Вот-вот, — согласился я. — Постойте на карауле.

Это оказалась темноволосая девушка с прядями крашеных белых волос (знак принадлежности к определенной профессии) и большими сережками в виде обручей, позвякивавших при ходьбе. Для своего рода занятий она была довольно недурна и уж во всяком случае, не так бесцеремонна, как ее товарки. На ней были потрепанное, пурпурного цвета кимоно, чулки не в тон и комнатные туфли с потускневшими блестками.

Завидев меня, она встала, потянулась, так что невозможно было не обратить внимания на ее высокий рост, сказала что-то по-голландски и собралась было опустить жалюзи.

Я спросил:

— Вы говорите по-английски?

— О’кей. Конечно. Я хорошо говорю по-английски. Входи, малыш. Рада с тобой познакомиться, — она приветствовала меня немного утомленно, как хозяйка бала припозднившихся гостей.

— Вы — Гермина Маас?

— Естественно, — она вдруг встрепенулась и вгляделась повнимательнее. — Меня кто-то рекомендовал?

— Нет.

Девушка опустила и защелкнула жалюзи и вновь повернулась ко мне.

— Повесь пальто. Крючок за дверью. Угостишь сигаретой?

Комната показалась мне слегка приукрашенной тюремной камерой — с коричневыми цветочками на обоях, розовой драпировкой из искусственного шелка вокруг кровати и подвешенным зеркалом с отбитым уголком, в котором отражались пружины, торчащие из недр обитой красным плюшем кушетки. На ночной тумбочке красовались дешевые безделушки — словно трофеи воображаемой охоты. На блюдечке — около дюжины окурков со следами губной помады; рядом три пустые бутылки из-под пльзенского пива. Перед зеркалом скалил огненную пасть электрокамин, а на стене висел календарь с картинкой: девочка катается на коньках — и надписью: ”Счастливого Рождества!” Кто-то пририсовал девочке усы.

Я дал ей прикурить. Огонь от зажигалки еще больше подчеркнул густо насурьмленные брови и ресницы. Я представился:

— Меня зовут Филип Тернер.

— О’кей. Очень красивое имя. А теперь… — она осеклась и подняла голову. — Тернер.

— Да. Это мой брат утонул в вашем канале.

С нее мигом слетела напускная беспечность — так же молниеносно, как погасла зажигалка.

— С этим покончено. Все. Идите в полицию. Может быть, там вам что-нибудь скажут. А я ни при чем.

— Я и не собирался задавать вопросы. Просто хотел поблагодарить.

— О чем вы говорите?

Я сел на кушетку в том месте, где она казалась устойчивее.

— Вы сделали все, чтобы его спасти, не правда ли? Не всякий поступил бы так — особенно с вашей профессией. Вы же понимаете, что значит иметь дело с полицией.

— Ха! Вот именно, что не понимала! В противном случае…

— Уверен — вы поступили бы точно так же.

Она прищурилась и сквозь клубы дыма настороженно наблюдала за мной.

— Главное, все это уже позади. Его все равно не удалось спасти.

— В то время я был в Америке и не мог присутствовать на дознании. Только на прошлой неделе прилетел в Лондон. Вот почему я с опозданием выражаю вам свою признательность.

Она немного поерзала, жадно затянулась и ничего не сказала.

Я вынул из бумажника банкноту в сто гульденов.

— Соблаговолите принять этот знак благодарности.

Я положил деньги на стол. Девушка не отрывала от них глаз, словно боялась, что сотенная вот-вот испарится. Наконец она подняла на меня глаза и спросила:

— Что еще вы хотите услышать?

— Ничего.

— Тогда почему вы даете мне деньги?

— Я уже сказал.

— Но за что? Или вы хотите меня на всю ночь?

— Я зашел только повидаться с вами. Возможно, при других обстоятельствах… вы понимаете…

— Ах, так, — она с безразличным видом пожала плечами. — Мы здесь редко видим красивых молодых людей.

— Мой брат был довольно красив. Как по-вашему?

— Я не видела его вблизи. Он стоял вон там, на мосту. Кажется, он был постарше вас, да? Более худощавый. Не такой крепыш.

— Он сюда не заходил?

— Нет.

— Нам не удалось выйти на его спутников.

Девушка сбросила пепел с сигареты на пол и затоптала комнатной туфлей.

— Каких спутников?

— Мужчину и женщину.

— Я не видела никакой женщины.

— Может, она не пошла с ними до конца. Но мужчина — точно.

Она вся напряглась.

— Слушайте, мистер, я рассказала полиции все, что знала. Ясно? Они девять часов мучили меня вопросами: и так, и этак — и все потому, что я пыталась спасти человеку жизнь. Вы не знаете здешних полицейских. Во время войны они многое переняли от немцев. Я уже жалею, что стала свидетельницей этого происшествия. И что не держала рот на замке. Я вам сочувствую, но помочь не могу.

— Я не собираюсь обращаться в полицию, — заверил я. — А если и обращусь, то лишь в крайнем случае. Мне хочется самому разобраться — своими методами.

— Вот как?

— Ну, а теперь, после того, как я побеседовал с вами, мне бы хотелось потолковать с человеком, который в ту ночь был вместе с моим братом. Тем самым — с бородкой клинышком.

Девушка очень расстроилась.

— Я думала, вы зашли просто так. Дали ни за что сотню гульденов.

— Так оно и есть. Не говорите ничего такого, чего не хочется.

С минуту она молча курила. Потом откинула рукав кимоно и почесала локоть.

— Если вы думаете, что я боюсь только полиции, вы очень ошибаетесь.

Кругом было тихо. Весь дом как будто вымер. Девушка продолжала:

— Я не из стареньких… то есть, я здесь недавно. Каких-нибудь два-три месяца. Позднее, когда это будет безопасно, вернусь обратно в Утрехт. Но пока приходится оставаться здесь. И чем надежнее я буду держать язык за зубами, тем больше шансов, что я благополучно вернусь обратно.

— Хорошо, — сказал я. — Оставим это. Извините.

— Это был ад — для меня. Еле удалось отвертеться. Мне пригрозили обжечь лицо кислотой. Они так и сделают. Я слышала, одна девушка… Откуда мне было знать, что это плохой дом? Он показался мне таким же, как все остальные. Я считала так до смерти вашего брата. А когда я начала суетиться и вызвала полицию, сказали, что изуродуют.