Я не сводил с него глаз.

— Устаревшие табу?

— Да, Филип. Человек, который придерживается тех или иных нравственных догм только потому, что в них верили его деды и прадеды, похож на безумца, пытающегося заклинаниями остановить разлив Миссисипи. Если люди во что-то верят, это еще не наделяет ту или иную философию чудодейственной силой. Мы сильны только независимостью суждений. За последние двадцать лет перед учеными рухнули все барьеры физического мира. Пришла пора покончить с нравственными барьерами, а также всевозможными преградами на пути человеческой мысли. Пусть они рушатся! Начнем сначала, будем мыслить свежо и непредвзято — если не хотим захлебнуться в болоте подобно мегатериям и динозаврам.

В голосе Мартина звучали особые нотки, признаки прорывающейся страсти, как бывает, когда человек садится на любимого конька. А может быть, и не только…

Мастер Кайл встрепенулся, как старый пес, у которого норовят отобрать кость.

— Мартин, дело не в том, во что верили наши отцы и деды, а в соглашении, заключенном между людьми тридцать веков назад. Существуют абсолютные — или близкие к абсолютным — ценности. Не понимающий этого — болван, а понимающий, но делающий вид, будто отвергает, — мошенник. Здесь не может быть двух мнений.

Мартин выдвинул возражение.

— Люди веками считали, что Солнце вращается вокруг Земли вплоть до того, как Коперник растолковал им, что это не так. Если мы…

Тут я перебил его:

— Весьма подходящая тема для воскресной дискуссии. Но все это как-то обще и туманно. Предлагаю для разнообразия рассмотреть какой-нибудь конкретный случай, — я улыбнулся мадам Вебер. — К примеру, Мартин Коксон ратует за возврат к анархии и все такое прочее, но делает это лишь из чувства противоречия. Не правда ли, Мартин?

На какие-то несколько секунд мы скрестили взгляды. Затем Мартин вернул свое внимание персику.

— Так как же, Мартин?

Он вновь поднял голову.

— Нет. Я действительно считаю это течение правомерным и неизбежным.

— И всеобъемлющим?

— Ну… да, конечно, всеобъемлющим. Всемирным.

— Пока еще не всемирным. Есть немало таких, кого воротит от такой философии. Но я могу согласиться с вами: такая опасность существует. И что же нам, противникам подобных убеждений, делать? Мы бессильны противостоять теории, однако иногда оказываемся в состоянии влиять на практику. В отдельных случаях.

— Что вы имеете в виду? — быстро произнесла Леони.

Мартин взглянул в ее сторону, и его лицо осветилось изнутри, точь-в-точь как описывал Пангкал. Я смотрел на него и словно видел в первый раз. Небольшие шишечки меж бровями. Раздвоенная нижняя губа…

— Существует меньшинство, — ответил я, — действительно не признающее общепринятых норм поведения. Зачастую у них нет в прошлом искалеченного детства или чего-то другого, что могло бы отчасти оправдать их человеконенавистнические взгляды. Внешне они ничем не отличаются от окружающих. И все-таки встают на путь преступлений — по своему собственному выбору. Как должно поступать с такими людьми?

После минутного молчания слово взял Гамильтон Уайт:

— Я все же хотел бы, чтобы вы выразились конкретнее.

Я собрался отвечать, но вдруг сообразил, как далеко это может завести, а ведь я еще не был готов к лобовой схватке. Если мне суждено посчитаться с Мартином, пусть это произойдет в более подходящей обстановке. Сейчас было бы безумием выступать с открытым забралом. Поэтому я начал запутывать следы:

— Ну, например, что вы скажете об убийце, человеке, который ни с того, ни с сего, после многих лет внешне нормального существования холодно и расчетливо лишает жизни другого человека — при отсутствии видимого мотива? Как он вписывается в общую картину?

Позорное, беззубое окончание, но, похоже, этого никто не заметил, — видимо, потому, что трибуну захватила Шарлотта Вебер.

— Мальчик мой, да ведь такими-то людьми и занимаются психиатры. Способные на убийства — это, как правило, ущербные индивидуумы, не сумевшие приспособиться к жизни. Еще в детстве они испытывали затруднения в общении с другими детьми, и чувство собственной неполноценности побудило их замкнуться в себе. Это теория то ли Адлера, то ли еще кого-то, у меня уж не та память, что прежде. Но, как правило, в основе всех неприятностей лежит раздвоение личности.

Сандберг поморщился.

— Ну вот! Человек, получается, не убивает, а просто выражает протест! Он ни в чем не виноват — виноваты родители. А если обратиться к лидеру политического движения, он заявит: что вы, что вы, мама с папой ни при чем, а все дело в общественном устройстве. Потом биолог объяснит: ничего подобного, просто человек унаследовал не те гены. Все, что угодно, — лишь бы снять вину с самого преступника.

— Биолог ближе всех к истине, — парировал Гамильтон Уайт. — По теории вероятности, если много раз подряд сдавать карты, то рано или поздно у кого-то окажутся все карты одной масти. Это — единственное объяснение того, что случаются бессмысленные убийства, о которых говорит Филип.

Мартин надкусил персик.

— Вы считаете убийство бессмысленным, потому что оно не имеет смысла для вас лично, и причисляете его к разряду аномальных явлений. Но для некоторых оно совершенно в порядке вещей; для них оно — средство самоутверждения. Самоубийство — тоже, хотя в этом случае человек уподобляется пчеле, которая, как известно, жалит только один раз. Вы же не вникаете в причины того, почему ребенок рождается с призванием к музыке, и не клеймите его позором за попытку осуществить это призвание. Точно так же вы считаете естественным стремление самовыразиться через профессию медика или даже патологоанатома, хотя это вынуждает человека иметь дело с трупами. Или он становится мясником и убивает животных. Или летчиком, которому в один прекрасный день может быть отдан приказ разбомбить город. Нет, вы считаете все эти занятия нормальными, потому что они вписываются в картину мира, как она сложилась в незапамятные времена. Но стоит только чуточку выйти за ее рамки — не обязательно для того, чтобы убить, а просто жить по-своему, — и вы начинаете звать на помощь если не полицию, то бездарного психиатра или псевдореформатора, который занят поисками козла отпущения. На самом деле это их следует упрятать в психушку, и я верю: так оно и будет, когда цивилизация достигнет зрелости.

Да Косса улыбнулся.

— Весьма любопытное предположение. Но, так или иначе, все опять-таки сводится к тому, что наше поведение предопределено обстоятельствами и не зависящими от нашей воли причинами. Умственная и моральная неполноценность должна вызывать сочувствие так же, как физическая. Вы же не станете укорять меня и тем более не посадите за решетку за покалеченную ногу!

Сандберг возразил:

— Смотря какое применение вы найдете своей больной ноге. Главное — как человек распорядится своей неполноценностью.

Однако да Косса не унимался.

— Не хотел бы я иметь вас своим судьей.

Сандберг смерил его тяжелым взглядом.

— Я и сам не стремлюсь быть судьей для кого бы то ни было. Я прожил жизнь и отнюдь не являюсь ангелом. Но я верю в грех, который есть зло, причиненное личности, и в преступление, которое есть зло, причиненное обществу в целом. Называйте как хотите, но я убежден: человек должен нести ответственность за свои поступки.

Она была с Мартином в саду. А когда они расстались, у нее пылали щеки и заикание стало особенно заметным.

Через некоторое время она вышла из своей комнаты и начала спускаться по лестнице. Я уже ждал в холле. Кроме нас, там никого не было.

Она остановилась за три ступеньки до меня, стоявшего у основания лестницы.

— Я хочу извиниться, — начал я, — за то, что вечно путаюсь у вас под ногами.

Она улыбнулась и бросила быстрый взгляд мимо меня, на входную дверь.

— Я думала, мы покончили с этим сегодня утром.

— Это постскриптум.

— Значит ли это, что вы решили… п-прекратить п-поиски… — она не закончила фразу.