— Да.

Леони посмотрела мне прямо в лицо.

— Это правда, Филип? Если бы вы…

Меня глубоко задело выражение облегчения у нее на лице.

— Во всяком случае, пока. Я на пару дней еду в Голландию. Получил письмо от инспектора, ведущего это дело. Можете прочесть, если хотите.

Я отдал ей письмо от Толена, переправленное мне Арнольдом, и следил за выражением ее глаз, пока она читала.

”Дорогой мистер Тернер.

Мы располагаем свежей информацией по делу вашего брата. Я не могу доверить ее почте, так как она носит конфиденциальный характер. Если вы найдете возможность в ближайшее время приехать сюда, я лично сообщу вам все, что поможет окончательно развеять ваши сомнения. Если же это неудобно, дайте мне знать, и я письменно сообщу все, что смогу.

Искренне ваш,

Дж. Дж. Толен”.

Она вернула мне письмо.

— Что бы это значило?

— Вот это-то я и собираюсь выяснить.

— Да, да, конечно. Надеюсь… — она опять не закончила фразу.

— Что это ничего не значит?

— Нет. Я надеюсь, что все будет хорошо.

— Спасибо. А на время своего отсутствия я оставляю вас на попечении Мартина Коксона.

Она опустила глаза.

— Он интересный собеседник.

— Да, он очень интересный собеседник.

— Вы расскажете обо мне инспектору?

— Еще не решил. Не думаю.

— Наверное, это нужно сделать.

— Смотря что он мне сообщит.

— Филип, я не могу взять в толк, почему вы мне все это рассказываете. Неужели я еще не убедила вас, что нахожусь во вражеском стане?

— Нет.

Она провела пальцами по перилам.

— Я хочу, чтобы вы пообещали мне одну вещь, — сказал я. — Только одну — пока меня здесь не будет.

— Что именно?

— Это может показаться дешевым приемом, но… приходится рискнуть. Я не был знаком с вашим мужем, но, по рассказам, он был хорошим парнем.

Она молчала.

— Мне кажется, вы питали к нему такие чувства, как ни к кому другому.

— И что же?

— Может быть… будет неплохо, если вы попробуете думать о нем?

Она спустилась на две ступеньки, так что наши головы оказались на одном уровне. Ее рука лежала на перилах, но я не дотронулся до нее.

— Странно, что вы это говорите.

— Почему?

— Как раз сегодня я много думала о Томе, — она замялась.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Это трудно объяснить.

— Леони, мне необходимо знать.

— Нам пора идти.

— Нет, — на этот раз я накрыл ее руку своей ладонью. Это оказалось все равно что погладить молодую, необъезженную кобылку. Я ждал, что она отдернет руку, и, видимо, она собиралась это сделать, но вдруг передумала.

— Филип, в двух словах этого не объяснить. Понимаете, когда он умер… когда Том с Ричардом умерли, я сама была в больнице. Меня доставили в тяжелом, но не безнадежном состоянии. Том с Ричардом остались дома — здоровые. Это я была больна! И вдруг через три недели мне сообщили… Я отказывалась верить. Вернувшись домой, ждала, что они вот-вот появятся. Я не видела Тома больным. Они все равно что растворились в воздухе, — у нее трепетали ноздри. — Конечно, дом со всей утварью пришлось продать: я не могла в нем оставаться. Через некоторое время я поверила в смерть Ричарда. Ему было всего четыре месяца, это еще не совсем личность… Но смерть Тома никак не укладывалась в голове. Умом я знала, что произошло, и продолжала заниматься повседневными делами, но в глубине души…

— У вас оставалось чувство, что он жив.

— Да. Именно так.

После минутной паузы я сказал:

— Когда я упомянул о вашем муже… возможно, вы догадались, почему я это сделал?

— Возможно.

— Забудьте об этом. Предпочитаю сражаться, не открывая всех карт.

Она положила мне на руку свою и, немного помедлив, прошла мимо.

— Леони, — позвал я. — Мне безумно жаль, что я не могу вам помочь.

— Возможно, вы уже помогли.

— Видимо, это уже потолок.

— Простите…

— Не отрекайтесь от этого.

— Я и не собираюсь.

Она продолжала свой путь к выходу. Я последовал за ней. Она вдруг остановилась и произнесла:

— Вот что я хотела еще сказать и пока не сказала вам. Сегодня я в первый раз с беспощадной ясностью осознала, что Тома нет. Это все равно, что… — она смотрела на меня большими, лучистыми глазами. — Все равно, что понять нечто жизненно важное, — одновременно и лучше, и хуже, чем вы думали.

Мы с Мартином возвращались домой. В море отражалась половинка луны. Мне стоило огромных усилий притворяться, но я понимал, что это жизненно необходимо. Я сказал Мартину, что страшно огорчен неудачей с Сандбергом, и вообще у меня такое чувство, будто я гоняюсь за болотным огнем. Единственным лучом света оказалось письмо Толена, которое я и показал ему. Он остановился под фонарем.

Кончив читать, Мартин резюмировал:

— Я же все время вам твердил. Ключ к этой головоломке по-прежнему находится в Амстердаме.

Я обратил внимание, что он говорил быстрее обычного: видимо, ему не терпелось избавиться от меня, направив по ложному следу.

— Вы, конечно, поедете?

— Еще не знаю, — мне хотелось посмотреть на его реакцию.

— Это будет величайшей глупостью, если не поедете. Раз уж вам не хочется или не удается надавить на девушку, дальнейшее пребывание здесь не имеет смысла.

— Не думаю, что ей еще что-нибудь известно — ну, разве что настоящее имя Бекингема — или то, что она считает его настоящим именем. Вполне возможно, что это не так.

— Но вы вернетесь?

— Да.

Мы свернули на дорожку, откуда был хорошо виден Неаполитанский залив; в нем отражались, сверкая, луна и звезды. Лицо Мартина оставалось в тени.

— Филип, вы предпочли бы, чтобы я остался?

— Я же скоро приеду. Красота, не правда ли?

— Да… ”Боги, ликуя, разбросали по небу таинственные письмена, чтобы мы попытались прочесть их”… Каким образом?

— Боюсь, что тут не поможет даже химический анализ, не говоря о психоанализе.

— Что за чушь мы несем! Это все пресловутое раздвоение личности… Кажется, утром пришло письмо с Явы? Я видел конверт в ящике вашего письменного стола. Есть что-нибудь интересное?

Я следил за мотыльком.

— Это от Пангкала — того самого ассистента Гревила, который тяжело заболел, и Бекингем занял его место. Можете прочесть.

Я пошарил в кармане и вытащил одно из двух писем.

— Кажется, я оставил его в номере. Впрочем, там нет ничего особенного. У меня создалось впечатление, будто Пангкал недолюбливал Бекингема.

Мы двинулись дальше.

— Зато Гревил, — продолжил я, — питал к нему большую симпатию. Хотел бы я знать, почему.

— Бекингем очень умен. Так что нет ничего странного в том, что они сошлись. Он обладает обширными познаниями.

— Какими же? Выучил несколько дешевых трюков, позволяющих добывать на пропитание…

Мартин остановился, чтобы зажечь сигарету. Его бледное, резко очерченное лицо казалось высеченным из мрамора и погруженным во мрак собственных мыслей.

— Знаете, Филип, вы совершите большую ошибку, если станете недооценивать Бекингема. Если о вашем брате можно сказать, что он был исключительным человеком, то о Бекингеме тоже. В нем нет ничего пошлого, второсортного.

— А по-моему, он страдает тем самым раздвоением личности, то есть попросту шизофреник.

Он энергично мотнул головой.

— Неправда. Такие, как он, словно сделаны из цельного куска. Не то что простой обыватель, у которого, нажимая на кнопку, можно вызвать любые, прямо противоположные реакции. Он всю жизнь ходит по струнке, огороженный со всех сторон и таким образом надежно защищенный от естественных проявлений своей индивидуальности. Тогда как человек типа Бекингема всегда поступает в соответствии со своими желаниями.

— Временами мне кажется, что вы им восхищаетесь.

Мартин молча курил. Тогда я продолжил:

— Нет, серьезно. Он представляется мне всего-навсего охотником за трофеями, мелким рэкетиром. Обладай он и вправду какими-нибудь достоинствами, к сорока годам он чего-нибудь добился бы, а не болтался, дойдя до ручки, по Яве.