— Так точно, — ответил он по-детски наивно и просто.

— Давайте для начала выпьем.

— Непременно.

Агеев вынул из горлышка пробку, разлил по фужерам вино. Вначале пожелал продеть руку через руку и выпить таким образом «на брудершафт», но воровка снова увернулась, и они выпили без всяких нежностей.

Сонька, не отводя фужера от губ, томно улыбнулась мужчине.

— Я совершенно не чувствую вас в мундире.

— То есть приказываете снять?

— Я сказала то, что сказала, — на милом ломаном языке ответила воровка.

Полицмейстер решительно поставил свой фужер на стол и так же решительно удалился в одну из комнат апартаментов. Сонька осталась сидеть за столом, не сводя глаз с черной невской воды.

Услышала шаги за спиной, оглянулась и от неожиданности чуть не рухнула со стула. Посередине комнаты в нижнем белье, навытяжку, стоял полицмейстер, совершенно глупо улыбаясь.

— Готов-с, без мундира! — бодро отрапортовал он.

Сонька, глядя на него, стала смеяться, и смех разбирал ее все сильнее. Василий Николаевич от смущения и неловкого положения покраснел, лицо его стало суровым и даже злым, он крепко сжал кулаки и исчез в той комнате, где только что раздевался.

Когда он вышел оттуда, снова одетый в мундир, обиженный и сердитый, воровка подошла к нему, положила руки на плечи.

— Вы мой маленький глупый мальчик, — проворковала она. — Я ведь не женщина фривольного поведения. Я не привыкла быть с мужчиной в гостиничных номерах, даже с видом на Неву… Мне необходимы более комфортные и не казенные условия.

— Может, вы желаете, чтобы я пригласил вас к себе в дом? — с некоторым лукавством произнес Агеев.

— Почему нет? — вскинула брови Сонька. — Пригласите, когда вашей жены там нет.

— И вы будете согласны?

— По крайней мере, я буду чувствовать себя свободнее.

Полицмейстер озабоченно хмыкнул, сделал глоток вина.

— Вы когда намерены покинуть Россию?

— Через пару дней.

— То есть я должен поскорее отправить жену на дачу?

— Разумеется.

— А детей куда?

— Мне вас учить?

— У меня их пятеро… но это не проблема. — Полицмейстер с усмешкой смотрел на воровку.

Она обняла его, нежно поцеловала в щеку.

— Пупсик мой…

Василий Николаевич вдруг отодвинул фужер, поднялся, подхватил женщину на руки, закружил вокруг себя.

— Эх, мать моя пролетка!.. Жизнь дана человеку зачем?.. Чтоб любить и рисковать!.. Рисковать и любить! Это ж будет память на всю жизнь, мадам!

Сонька хохотала, запрокинув голову.

— Долго будете помнить, Василий Николаевич!

Он остановился, рухнул перед женщиной на колени, страстно приник к ее платью.

На столе в гостиной стояли вино, вода, сласти в коробке.

Михелина и Анастасия сидели плотно друг к другу на диванчике, Андрей расположился в кресле напротив.

Он неспешно и с пониманием потягивал вино, не сводил с новой знакомой нежного и мягкого взгляда.

— Вы действительно хотите отправиться на войну, князь? — Михелина спросила искренне и с тревогой.

— Мой кузен — сумасшедший, — сказала Анастасия. — Никакие доводы не способны переубедить его.

— Девочки, милые. — Кузен поставил на стол фужер, взял руки гостьи и кузины. — Конечно, вам трудно понять, что творится в душе нормального мужчины, когда отечество в опасности. Вы — женщины! А ведь оно действительно в опасности!.. Неужели вы не чувствуете?

— Ни капельки! — пожала плечиками княжна. — У нас ничего не изменилось. Даже Никанор после смерти папеньки остался прежним!

— Это в вашем доме! — улыбнулся Андрей. — А в стране?.. Каждый день убивают, каждый день какие-то манифестации и каждый день повозки с фронта — с ранеными и мертвыми.

— Но вас тоже могут убить или ранить! — воскликнула Михелина.

— Значит, такова воля Господня, — с печальной усмешкой ответил князь.

— Я тебя не отпущу! — Анастасия села к нему на колени, прижалась. — Вот так возьму и не отпущу!.. — Серьезно посмотрела на гостью, спросила: — Анна, ты ведь поможешь удержать его?

— Я буду рядом с тобой, — кивнула та.

— А вы когда уезжаете? — посмотрел на Михелину Андрей.

— Думаю, скоро. Мама скажет.

— Скоро — это когда?

— День-два…

— Меня тоже могут отправить на фронт через несколько дней.

— Вы что, оба хотите бросить меня? — возмутилась Анастасия, и на ее глазах выступили слезы. — Как я буду здесь одна?

Михелина улыбнулась ей, подала стакан воды.

— Я уговорю маменьку задержаться.

— То есть я могу рассчитывать, что проводите меня? — улыбнулся князь.

— Конечно.

— Я буду крайне рад. — Он поднес руку воровки к губам, поцеловал.

Мимо промелькнул Никанор, спеша встретить въехавшую во двор карету. Это был полицмейстер с Сонькой. Они поднялись по ступенькам, вошли в комнату, где сидели дети.

— Не заскучали? — громко и весело поинтересовался Василий Николаевич.

— Ни капельки! — искренне ответила княжна и тут же добавила: — Анна готова задержаться у нас, пока кузен не отправится на войну!.. Вы не против, мадам Матильда?

— Я согласна, — ответила Сонька и прижала голову девочки к себе.

Поодаль стоял Никанор, слушал и наблюдал за происходящим.

Вор Кабан, прихрамывая, брел не спеша вдоль Екатерининского канала, спиной чувствовал за собой хвост из двух персон, но не оглядывался, пока не вышел на Невский проспект.

Здесь коротко повернул голову, убедился в наличии шпиков, крутнул головой, хмыкнул и побрел по людному и равнодушному ко всему происходящему проспекту. Вглядывался в лица встречных и обгоняющих, надеясь узреть кого-то знакомого, но все были чужие, неизвестные.

С Невского Кабан повернул на Литейный и снова желал увидеть хотя бы одну близкую физиономию.

Филеры терпеливо и внимательно отслеживали его, создавали видимость необязательной прогулки, о чем-то непринужденно беседовали.

* * *

Изюмов осторожно приоткрыл дверь палаты, просунул туда вначале цветы, затем вошел сам. Из первой комнаты была видна вторая, где лежала Табба.

Катенька вопросительно посмотрела на хозяйку, та безразлично кивнула.

Хотя Табба не спала, артист аккуратно, на цыпочках пересек пространство, остановился в дверях, виновато улыбнулся.

— Здравствуйте. Надеюсь, не очень обременил?

— Входите, — негромко произнесла прима. — Только цветы оставьте Катеньке.

— Как прикажете.

Изюмов передал букет прислуге, вернулся к больной, присел на краешек стула.

— Не буду надоедлив. Всего лишь на пару минут.

Прима махнула Катеньке, чтобы та покинула палату, повернулась к посетителю.

— Что в театре?

— Вас ждут-с.

— Вместо меня в спектакли никого не вводили?

— Не приведи Господи! — перекрестился Изюмов. — Даже допустить подобное невозможно. Вы незаменимы.

— Благодарю. — На глазах Таббы выступили слезы.

— Ничего-с… Все хорошо-с… — пробормотал артист и даже осмелился поцеловать ей руку.

— Вы славный, — сказала прима.

— А вы восхитительная… Восхитительная и любимая.

— Перестаньте. — Табба достала платочек, промокнула глаза. — Что еще нового в театре?

— Ничего-с… — Изюмов задумался, пожал плечами, повторил: — Определенно ничего-с… — после чего с видимым колебанием вспомнил что-то и добавил: — Разве нечто касаемо моей персоны, но это совсем неинтересно.

— На войну, значит, решили не идти?

— Не совсем так, — пожал плечами артист. — Гаврила Емельянович попросили не делать этого.

— Гаврила Емельянович? — удивилась девушка. — С чего бы это?

— Понадобился им.

— По какой причине?

— Причина тайная, — почему-то шепотом ответил артист. — Распространяться о ней не положено.

— Не положено так не положено, — равнодушно отозвалась Табба и отвернулась к стенке.

— Вы обиделись?

— Нет, просто думаю.

Изюмов посидел в каком-то смятении, легонько коснулся одеяла.