— Знаю, я вам мало приятен, а от этого еще больше меня терзает совесть.

— Совесть терзает, надо исповедаться, — спокойно посоветовала девушка.

— Вот я и хочу… Позвольте мне это сделать.

Она в изумлении повернулась к нему.

— Исповедаться — мне?

— Именно вам, — кивнул тот. — Грех мой перед вами.

Табба сбросила ноги и, прикрыв их простыней, села на кровати.

— Говорите.

Изюмов огляделся, шепотом сообщил:

— Гаврила Емельянович велел шпионить за вами.

— Почему?

— Не смею знать. Думаю, по причине вашей неблагонадежности.

— Вы говорите сущую чепуху. В чем же я неблагонадежна?

— Клянусь, не знаю, — снова перекрестился артист. — Только велели докладать им о всех ваших встречах и другом времяпрепровождении. При беседе также присутствовал чиновник из департамента полиции.

Табба посидела какое-то время в глубокой задумчивости, затем неожиданно взяла руку артиста, поднесла к губам, поцеловала.

— Благодарю вас…

— Боже, что вы делаете? — От восторга Изюмов едва не задохнулся. — Я недостоин этого.

— Достойны. Вы предупредили меня, чем уберегли от беды.

Оба снова помолчали, затем Табба повернула лицо к визитеру, глаза ее горели.

— Я знаю… Я поняла, в чем их беспокойство. Я вам скажу, только вы об этом никому. Ни одному человеку!.. До тех пор, пока я не подам вам знак!.. И тогда вы спасете меня!

— Вы пугаете меня, госпожа Бессмертная.

— Слушайте и молчите. — Она приложила руку к его губам. — Это моя семейная тайна. — Прима приблизилась почти вплотную к Изюмову, зашептала: — Вы услышали и забыли!.. Клянитесь!

— Клянусь, — деревянными губами произнес артист.

— Про Соньку Золотую Ручку слышали?

— Читал в газетах.

— Она была здесь! — Табба была похожа на помешанную.

— Этого не может быть, — возразил Изюмов. — Ее ищет вся полиция Санкт-Петербурга!

— Была!.. И не одна!.. С полицмейстером и со своей дочкой!

Артист не выдержал, перекрестил ее.

— Свят, свят…

— Вы мне не верите?

— Непременно верю!

Табба заглянула ему в глаза.

— Вижу — не верите!.. Но я не сумасшедшая!.. Я хочу, чтобы меня ни в чем не подозревали!.. Я желаю спокойной и достойной жизни!

— Почему вы их боитесь?

— Кого?

— Соньку и ее дочку.

— Не боюсь!.. Просто я не желаю их видеть! — путано объяснила Табба. — Они мне никто! Чужие! Я прогнала их! Понимаете?

— Разумеется.

— И вы храните эту тайну!.. До тех пор, пока я не велю раскрыть ее!.. Если мне что-то станет угрожать, я дам вам знать. И вы сообщите полиции, где искать Соньку Золотую Ручку! Не я, а вы!.. Пусть все думают, что это идет от вас!.. Пусть вас награждают и благодарят. А я буду только радоваться этому. Вы поняли меня? Поняли?

— Понял, мадемуазель… Конечно понял. Благодарю… — И Изюмов снова приник к руке примы.

Конспиративная квартира благотворительного союза «Совесть России» находилась недалеко от Сестрорецка, и добраться сюда, освободившись от хвоста, особых трудностей не представляло. Местность была довольно лесистая, болотистая, с плохими дорогами.

Карета с паном Тобольским подкатила к явочной квартире через полчаса после прибытия туда поэта Рокотова. Поэт гостеприимно и даже радушно, что никак не вязалось с его обликом, встретил поляка, взял под руку и повел в сторону двухэтажного деревянного дома, стоявшего в черном ряду ему подобных.

Поднялись на второй этаж, где в длинном мрачном коридоре их встретила белокурая симпатичная девица с приятной улыбкой, которая показала гостям на одну из дверей.

Судя по свободному поведению и по отношению к встретившей девушке, Рокотов здесь был не впервые, пан же держался несколько напряженно и с некоторой оглядкой.

В комнате, куда пригласили приехавших, навстречу поднялся чахоточного вида господин, протянул свойски руку поэту, затем пану Тобольскому.

— Губский.

Они расселись на низких деревянных табуретках, и Губский, бросив внимательный взгляд на нового здесь господина, произнес усталым тихим голосом:

— Благодарю, что вы приняли наше предложение. — Закашлялся, вытер рот большим носовым платком. — Задаю вопрос. Действительно ли вы, господин Тобольский, намерены участвовать в акции против обер-полицмейстера Санкт-Петербурга?

— Намерен, — кивнул пан. — Более того, это условие финансирования вашей организации. Если вы откажете мне в этом, я откажу в деньгах.

Присутствующие переглянулись, и Губский возразил:

— Вы нужны нам живым.

— Вам нужны мои деньги.

— Именно так.

— Вы их не получите, если не выполните мое условие. Я желаю ощутить, что значит смертельный риск.

— Смысл?

— Это мое личное.

— Хорошо, — выдержав паузу, кивнул Губский. — Хотя не вижу резона, однако вынужден принять ваше условие.

— Я бы желал ознакомиться с деталями акции.

— Вы получите такую возможность… Второй вопрос. Не возражаете ли вы, что в акции вместе с вами будет принимать участие господин Рокотов?

— Мы будем бросать бомбу одновременно? — удивился пан.

Поэт снисходительно усмехнулся, объяснил:

— Бросать бомбу буду я. Вы же вместе с мадемуазель Кристиной, — кивнул он на белокурую девушку, — станете координировать мои действия.

— Например? — не понял пан.

— Например, обозначать степень приближения объекта к месту бросания бомбы.

— То есть к вам?

— Именно так. — Поэт улыбнулся, взял со стола расчерченный лист бумаги, показал поляку. — Это план передвижения обер-полицмейстера к месту работы.

— Он всегда следует по определенному маршруту?

— Да, — кивнул Губский. — Мы изучали маршрут несколько месяцев. Чиновник — немец по национальности и не любит нарушать однажды установленный им порядок.

— Я буду находиться в двухстах шагах от вас и подам знак, — вмешалась Кристина. — Вы же продублируете меня для господина поэта.

От неожиданного напряжения ладони Тобольского взмокли, и он вытер их о штанины брюк.

— То есть я бросать бомбу все-таки не буду?

— Вы будете участвовать в теракте! — с плохо скрываемым раздражением заявил Губский. — Но ваша задача — не ждать результата, а как можно быстрее покинуть место происшествия. Если вас схватят или выследят, рухнет вся наша конспиративная цепочка.

— К какому дню готовиться?

— Об этом не знаю даже я. Все держится в строжайшем секрете. Вас известят накануне. — Губский кивнул поэту. — Проводите господина.

Тобольский и Рокотов покинули комнату, прошли все тем же сумрачным коридором, где несколько раз столкнулись с торопящимися, чем-то озабоченными людьми, вышли на улицу.

— Что это вы вдруг так разволновались? — с насмешкой спросил поэт.

— Как-то непривычно заранее готовиться к убийству человека, — пожал плечами пан.

— Но ведь вы когда-то пошли с револьвером на некоего господина!

— То было из-за женщины.

— Считайте, история повторяется… Дежавю. — Рокотов поклонился гостю и вернулся в дом.

Тобольский не совсем уверенным шагом подошел к своей карете, не сразу смог сесть в нее, оступившись пару раз на ступеньке, потом все-таки нырнул внутрь, и кучер ударил по лошадям.

Губский наблюдал за паном из окна второго этажа и, когда за спиной возник Рокотов, с сомнением бросил:

— Хлипковат несколько. Как бы не струсил в последний момент.

— Не струсит, — оскалился поэт. — Помучается пару дней и выйдет на дело одержимым. Я знаю эту породу людей.

— Странно все-таки, — задумчиво произнес Губский. — Богат, воспитан, самодостаточен, и вдруг жажда смерти. Почему?

— Я вам могу задать подобный вопрос? — снова оскалился поэт.

— Можете. И я отвечу. Желание реванша за все унижения, которым подвергался весь мой старинный род. Род разоренный, растоптанный, униженный интригами, завистью… А у этого отшлифованного поляка что?

— Бессмысленность существования. Все есть, а главного нет. Душевной гармонии нет. А лет прожито уже немало.