— Гневишь богов напрасно ты, в Торинграде каждый любит тебя и чтит. Зачем звала меня, княгиня? — спросил Даг.

— Даг, — несмело начала Марфа — ты мне милее всех, словно сама Лада коснулась меня своей рукой, когда я увидела тебя. Не познала я в супружестве ласки и радости, любви мужской… Последняя эта ночь для меня… Уж, не откажи мне в ласке… Прошу тебя…

— Да, как же… Княгиня, что же говоришь ты такое? — потрясенно спросил Даг, — я же князю Торину клялся в верности, а ты просишь меня… О чем? Боги покарают тебя за это…, да, и меня тоже… Не по-людски это…

Княгиня Марфа склонила голову, ей было стыдно за то, что он отчитывает её, словно девку молодую неразумную. Но от своего она и не думала отрекаться так легко.

— Прошу тебя, Даг, — подняв на него глаза полные слез, шептала она, — прошу… Не откажи в просьбе последней. Я ведь с тех пор, как тебя увидела, только об этом и мечтала ночами одинокими…

— Княгиня, что же ты, словно волочайка какая-то, словно девка теремная бесчестная, — потрясенно сказал Даг.

— Прошу… — повторила Марфа.

Подошла к нему, обняла за плечи сильные, прижалась головой к шее, вдыхая мужской запах. Но оттолкнул её Даг, сказав:

— Видно и в правду в тебя дочь твоя пошла, такая же беспутная, по матери и дочка.

Сказал, словно кинжалом в живот ударил, выплюнул эти слова жестокие, и ушел, хлопнув дверью.

Не возжелал её Даг, а она просила, молила его лишь об одной ночи. Не было в жизни княгини Марфы горше разочарования. Заплакала она безутешно, надрывно….

На утро Любава нашла княгиню Марфу мертвой, из груди её торчал кинжал. Не перенесла Марфа последнего унижения в своей жизни, не смогла она прожить еще одну ночь отвергнутой, нежеланной женщиной.

Каждый князь на Руси хочет быть погребенным с почестями, чтобы тризна, что состоится на кургане, насыпанном поверх пепелища, была достойной и запоминающейся. Душа Торина, если, конечно, могла видеть устроенную в честь покойного князя тризну, была бы довольна. Воины в память о своем князе сходились в нешуточных боях, состязаясь в мастерстве военном, раня друг друга до первой крови, пели песни победные и всячески славили своего усопшего господина.

Князь Фарлаф восседал на самом почетном месте, рядом с ним была его жена, а по правую руку находился новый князь Торинграда — Карн и его супруга. Князь Фарлаф смотрел на курган, насыпанный на пепелище, и думал о том, насколько коротка человеческая жизнь, как играют боги людьми. Еще совсем недавно Торин сидел рядом с ним, и они строили планы защиты своих градов, а теперь он один. Больше никого нет равного ему, нет больше у него друга. Тяжкий груз ответственности за два града давил на плечи князя Фарлафа, теперь он в ответе за все.

Горлунг в темно-синем, почти в черном, шитом серебром, одеянии, сидела и, казалось, не шевелилась. Она думала о том, что когда-то смерть Торина порадовала бы её, когда-то, в ту далекую пору, когда она была еще славницей. Смешно, это было солнцеворот назад, а, кажется, что с тех пор прошла целая жизнь. Тяжелая и несчастливая жизнь. Жизнь с Карном.

Княжна Прекраса сидела в стороне, теперь она не более чем приживалка при дворе князя Карна. Она более не первая красавица двора, возле которой крутилась вся жизнь Торинграда. Глаза её были сухими, плакать княжна уже не могла, от пролитых слез, некогда самые красивые очи Торинграда были опухшими и красными. Княжне казалось, что этот невыносимо долгий день не кончится никогда. Сегодня она уже не пыталась поймать взгляд Рулафа, нет, Прекраса забыла о нем в своем горе. Её любовь не вынесла таких испытаний.

А сам княжич Рулаф боялся смотреть на княжну Прекрасу, боялся, потому что не был уверен, что не начнет её утешать. А ежели такое случится, то опять, снова он предаст брата, отца и мать. Прекраса — вечное его испытание.

Олаф издали смотрел на Горлунг и удивлялся её поразительному спокойствию и самообладанию, никаких слез, истерик и криков, словно и не её отца погребают. Ему было жаль её. К этому времени Олаф уже знал, что нет лада в её супружестве, ни для кого в дружине князя Фарлафа не было тайной, что Карн ненавидит свою суложь, и всё время проводит с рыжей наложницей. Олаф не мог не злорадствовать, ведь согласись Горлунг поехать с ним, то жила бы она, припеваючи, в довольстве и любви, но Горлунг избрала остаться и стать женой Карна. Так пусть теперь и хлебает все, что боги ниспошлют ей, сама выбрала долю свою.

Люд торинградский вспоминал о своем князе теперь лишь хорошее, словно стерлось из памяти народной, как пришел на их землю Торин, тогда еще простым хирдманном, пришел завоевывать землю и сеять смерть. Теперь, оглядываясь назад, люди вспоминали, что князь укрепил Торинград, перестроил, обезопасил, нанял хорошую, боеспособную дружину и особо не притеснял. А что будет с Торинградом, когда на землю придут завоевателями теперь уже славяне? Не известно. Хотя и одного племени славянского, не чужие, но уж так, как при Торине, жить ясно, что не будут. Ведь сильные власть и землю делят, а слабые при этом должны выжить. Хотя, может, всё обойдется.

Каким тогда князем станет для них Карн? Вроде сидит такой смиренный, но может это лишь на тризне, и лишь при отце, а как начнет править, так и пойдут беззакония твориться? Ведь он еще и власти не знал, а уже дочь старого князя не чтит. Слухи ходят нехорошие о супружестве этом. И Горлунг, чего ждать от неё? Не будет она никому помогать, да и не сможет, если всю любовь новый князь дарит Агафье рыжей. Да и потом, говорят Горлунг более не целительствует, ибо боги отвернулись от неё. Недобрые предчувствия глодали, словно волки серые добычу, сердца люда торинградского.

Горлунг менее всего думала о том, что отныне ей есть, где княжить. Ранее она отдала бы всё за такую возможность, но теперь, когда появилась земля, когда она стала настоящей, не номинальной княгиней, радости не было. Почему? Она сама не знала ответ на этот, казалось бы, простой вопрос. Почему всё так изменилось, так быстро? Иногда крамольная мысль закрадывалась в её голову: «Может, счастье не во власти, не в подчинении слабых?». Но она, как истинная дочь своего отца, гнала эту мысль прочь от себя, с силой сжимая ладони.

Дружинники запели песни хмельные, веселые, с почестями провожая душу князя своего в иной мир. Запели нестройным хором, что могло вызвать лишь улыбку в другое время. Но ни князь Фарлаф, ни князь Карн не поддержали песнь эту. И даже новая княгиня не стала петь песнь дочери, потерявшей отца. Всё это обеспокоило люд еще больше, простые жители Торинграда с тревогой переглядывались между собой, видя такое отношение к покойному.

А потом начался самый захватывающий поединок — Даг вышел против Яромира. Два воина, равные друг другу в мастерстве, жестокие в сече, скрестили мечи возле насыпанного кургана.

Замерли все вокруг, любуясь ими: могучий Даг против ловкого, гибкого Яромира. Словно птицы кружили воины по полю ратному, то сходясь, то отбегая друг от друга. Оглушительный скрежет мечей стоял, когда скрещивали дружинники их. Ни Даг, ни Яромир не хотели проиграть в битве этой, ведь тот, кто победителем выйдет, станет лучшим воином дружины нового князя Торинграда. И бились они за первенство это люто и страшно. Их красивые широкоплечие фигуры быстро передвигались по полю, увертываясь от мечей противника. Яромир был меньше ростом и легче, но Даг был сильнее и опытнее.

Горлунг наблюдала за битвой этой спокойно, ведь бои на тризне шли до первой крови, и, когда Яромир слегка задел Дага мечом, считала, что бой должен закончиться. Яромир победил, всё так, как и должно быть, достойнейший стал победителем. Её глаза скользили по красивой фигуре Яромира, по его сильным, натренированным рукам, держащим тяжелый меч, острие которого было в крови Дага.

Но Даг не принял своего поражения, сделал новый выпад, и поединок продолжился под одобрительный гул дружинников. Только тогда Горлунг поняла, что кто-то один из этого боя не выйдет живым, и, не отрываясь, глядела за происходящим, моля Фригг и Тора о победе Яромира. Но в угрожающем лязге мечей она лишь слышала последнюю предсмертную песнь железа во славу Яромира. Почему она ей слышалась? Горлунг не знала, но чувствовала, что последний раз любуется своим ладой. От этого страшного предчувствия всё замерло внутри неё, все мысли о своей несчастливой жизни покинули её, осталась лишь молитва богам. И тогда словно что-то промелькнуло у княгини молодой перед глазами, она увидела себя и двух маленьких девочек, разбирающих травы. Но видение это исчезло также быстро, как и появилось, а по шее Горлунг пот полился тонкими ручейками.