Дружинники кружили по ратному полю, нападая друг на друга. То Яромир теснил Дага, то Даг — Яромира. Боги решили исход поединка за воинов, Яромир оступился. Лишь на миг «Любостай» потерял равновесие, но для противника этого хватило. Всего мгновение и поле залито кровью Яромира, а Даг стоит над телом поверженного победителем. Затихли все, наблюдавшие за поединком, а потом рокот прошел по полю, приветствовавший победителя, лучшего воина дружины нового князя Торинграда.

Горлунг показалось, что солнце, еще мгновение назад высоко стоявшее над видокраем, опустилось, исчезло, наступила темнота беспросветная. Всё в ней умерло, душа испустила последний вдох вместе с Яромиром, в унисон. Ей казалось, что внутри неё образовалась пустота, Горлунг была настолько потрясена случившимся, этой самой страшной потерей в своей жизни, что не могла даже шелохнутся, в голове просто не укладывалось, что её ненаглядный Яромир больше ни разу не назовет её «светлой» или «княгинюшкой».

И в этот черный миг Горлунг, словно перестала видеть ратное поле, она увидела степь заснеженную и себя, бредущую по ней. А потом женщину светловолосую, зеленоглазую, просящую о чем-то, протягивающую к ней руки. Через мгновение всё исчезло.

Дружинники неспешно подошли к телу Яромира, его надобно было унести с ратного поля, чтобы военные игры во славу погибшего князя продолжились. Четверо дюжих мужчин подняли тело с земли и понесли к дружинной избе, где его будут готовить к погребению. Вот и закончился путь «Любостая» в подлунном мире. Он ушел из него один, так же как и жил.

Горлунг, глядя, как уносят Яромира, хотела вскочить, сорвать с головы ненавистный повойник и бежать к нему, бежать и причитать:

— Яромир, Яромирушка, милый…

Но Эврар не дал, стоя за её спиной, рында властно положил руку на плечо своей госпожи, не давая встать. Горлунг не понимала, что держит её на месте, смотрела вокруг, но словно ничего и никого не видела, и даже крикнуть не могла, словно боги лишили её речи, не было больше в ней силы.

— Не надо, светлая, ему уже не помочь, — прошептал ей на ухо Эврар.

Горлунг не понимала, что он говорит, почему её не пускает, она лишь сидела, глядя невидящим взором туда, где еще недавно лежал Яромир. Сердце её рвалось к нему, к тому, что осталось от её любимого.

Растерянный, ищущий взгляд княгини, её бледность, потерянность не остались не замеченными. Даже Карн с удивлением смотрел на свою жену, он не понимал, почему Горлунг так расстроена. Ведь всё утро, до тризны она была обычной, даже не пыталась изобразить горе по отцу. Зато всё понял Олаф. Глядя на Горлунг, на её несчастный вид, он вспомнил, как она смотрела на раненного, спящего Яромира. Олаф с горечью осознал, что Горлунг его любила. Женщина, ради которой он был готов на все, любила обычного бабника, пустого красавца. Чем он покорил её? Почему она любит этого Яромира, а не его?

— Князь, госпоже плохо, уведу её в покои? — спросил Карна Эврар.

— Веди, — удивленно посмотрев, ответил Карн.

Эврар почти волоком тащил Горлунг в покои, она шла медленно, словно не понимая, куда её ведут. Только у дружинной избы встрепенулась, начала рваться туда, понимаю, что там лежит то, что осталось от Яромира.

— Светлая, не надо, — тихо сказал Эврар — слухи пойдут.

— Дай хоть проститься, последний раз взглянуть, у меня же больше ничего не останется, — прошептала она, так горько, что сердце Эврара сжалось, он не смог ей отказать в этой просьбе.

Рында, зайдя в дружинную избу, хмуро сказал дружинникам, толпящимся у тела Яромира:

— Княгиня осмотреть хочет, убедиться, что дружинник мертв, выйдете все.

Воины переглянулись, послушно вышли, памятуя о былом целительстве княгини, ведь почти все они залечивали свои раны у неё, что же странного, если она хочет проверить, действительно ли Морена забрала Яромира.

Эврар закрыл за ними дверь и сел на пороге, ему невыносимо было смотреть на страдания своей госпожи, тем более что рында был уверен, что покойный не стоил ни такой страстной любви, ни такого горя.

Горлунг подошла к лавке, на которой лежал её лада, взяла его за безвольную руку и присела рядом. Не отрываясь, смотрела на рану на шее Яромира, рану через которую боги забрали его. Слезы катились из её глаз и падали на его рубаху, оставляя разводы. Вот и все, ничего не осталось, ради чего ей стоило жить. Раньше, даже в самые черные дни, она знала, что где-то есть он, значит, стоит жить, терпеть все унижения, которыми осыпали её сначала Торин, затем Карн. Жить, ради того, чтобы увидеть еще раз Яромира, посмотреть на него, помечтать о нем. Теперь боги отняли у неё даже это. Сурово её покарали за былую самоуверенность, за веру в свой дар. Больше отнимать у Горлунг было нечего. Только жизнь, но ей она отныне не дорожила.

Чем больше княгиня смотрела на безжизненное лицо своего лады, тем больше покидали её силы. В груди, словно образовалась леденящая пустота, словно умерло её сердце.

Сколько времени она так просидела, Горлунг не знала, не ведала, и только слова Эврара о том, что пора уходить, вернули её к реальности. Боги не дали ей права сидеть рядом с Яромиром, она ему не жена, значит, она должна уйти, оставить его одного.

Наклонилась Горлунг над Яромиром, поцеловала губы еще пока теплые, попрощалась. Вот и все, ничего теперь не связывает её с подлунным миром. Горлунг сняла с его груди тонкий шнурок с подвеской — оберегом, поцеловала, одела себе на шею, как память, хотя она его и так никогда не забудет. Сколько будет жить, Горлунг будет помнить его, лицо Яромира всегда будет стоять в её глазах, с ним она будет сравнивать всех остальных, тех, кто заведомо проиграл ему.

А вечером в холодные покои Горлунг пришла сестра, пришла впервые в жизни. Проскользнула тенью в светлицу княгини, прислонилась к стене. Ничто в теперь в Прекрасе не напоминало былую первую красавицу Торинграда, горе оно никого не красит.

Сестры не сказали друг другу ни слова, лишь обнялись и плакали в этот миг слабости своей. Каждая оплакивала свое горе, не задумываясь о другой. Прекраса горевала по родителям, и считала, что и сестра оплакивает отца. Горлунг же думала лишь о Яромире, о том, что более не увидит его.

В этот миг горя, общая кровь сделала свое дело, сестры забыли о былом, о своих детских обидах друг на друга, о прошлом пренебрежении. Обе понимали, что роднее друг друга у них никого нет. Хотя Горлунг была в более выгодном положении — у неё был Эврар, тот, кто заменил ей отца, тот, кто понимал её, прощал ей всё и любил безмерно. У Прекрасы же остался сын, но она воспринимала его скорее как обузу, а не как счастье.

Они проплакали всю ночь, заснули лишь под утро тяжелым сном без сновидений, который не нес отдыха, а лишь новый безрадостный день.

Эврар, пришедший с утра в покой свой госпожи, был немало удивлен, увидев там спящую Прекрасу. Но будить не стал, лишь укрыл полостью меховой обеих, и стал молиться, чтобы Горлунг проспала до вечера, чтобы Яромира погребли без неё. Эврар боялся, что Горлунг выдаст себя на этом погребение, вчера и так много заинтересованных взглядов впилось в неё, когда он вел княгиню с тризны.

Впервые Эврар посмотрел на Прекрасу без былой ненависти, она ему, конечно, не нравилась, но теперь это была лишь обычная неприязнь. Обычная девка, не чета его госпоже.

Рында сел в углу комнаты, боясь пошевелиться, охраняя сон двух дочерей покойного князя.

Горлунг не видела, как погребли Яромира, и не жалела об этом, она простилась с ним тогда, в дружинной избе, увидеть его безжизненное тело еще раз было выше её сил. Нервное напряжение, что сковало её в момент боя Дага и Яромира, не отпускало её ни на мгновение.

Князь Фарлаф и княгиня Силье уехали в Фарлафград, оставив молодого князя и его брата в Торинграде руководить постройкой укреплений. Княгиня Силье с болью в сердце оставляла своего младшего, любимого сына там, где постоянным искусом для него маячила Прекраса.