– Твое отношение не изменится, что бы я ни сказал.

– Вижу, ты все еще не понимаешь, – с презрительной и полной ненависти

усмешкой процедила она. – А чего же ты хотел? Ты заставил меня страдать. Ты запер

меня, отнял все, что у меня было, и теперь хочешь, чтобы я радовалась и смеялась? Ты

81

хотел сломать меня. Конечно, я не сверхчеловек, и рано или поздно ты бы добился своего.

Тогда – если бы это в самом деле случилось – ты был бы, наконец, доволен?

Леонард молчал.

Канаме уже не могла остановиться.

– Знаешь, в соседнем классе был один отвратительный тип. Он весил под сто

килограмм, постоянно потел и вонял, таращился и пускал слюни на меня и других

девчонок. Не то, чтобы он приставал или пытался лапать, но все время тискал эти гнусные

книжонки про бондаж, садо-мазо, лоликон и прочую пакость, взахлеб делился с

приятелями своими грязными фантазиями. Уж не знаю, насколько серьезно это было, и

что у него варилось в черепушке, но он, очевидно, был совершенно ненормальный. А

теперь внимание – вопрос. Если поставить рядом этого засранца и тебя, с кем я скорее

согласилась бы встречаться? С кем из вас? Как ты думаешь, кого бы я выбрала?

Он опять не ответил. Стоял, выпрямившись, безмолвно и неподвижно, с

застывшим, ничего не выражающим лицом.

– Слышал? А теперь – угадай.

– Задавать такие вопросы – дурной тон.

– Ответь мне.

– Избавь меня от непристойностей. Ты не могла бы выбрать другую тему?

– Тебе нечего ответить, – Канаме пронзила его горящим ненавистью взглядом. –

Тогда слушай и удивляйся. Я говорю совершено серьезно, недаром ломала голову целый

день. Уверена, ты не понимаешь, но разница между вами – между тобой и тем

омерзительным типом – только внешняя. И мне неважно, кто смотрится херувимом, а кто

– жирным куском сала. Голая правда в том, что ты – мастер лицемерия. Когда Соске

свалился мне на голову, он тоже выглядел настырным и противным отморозком. Но он –

совсем не такой, как ты. Он никогда не смеялся, не улыбался такой легкомысленной

улыбочкой. Не делал вид, что все знает. Он… он всегда был серьезным и хмурым. И что

бы ни случилось, он всегда смело бросался в бой. А ты, хотя и строишь из себя

всезнающего полубога с вечной усмешкой превосходства, не осмеливаешься прямо

взглянуть мне в глаза!

– Достаточно об этом.

Леонард, странно глядя на нее, медленно двинулся к кровати. Его изящные манеры

не дали трещины, но в голосе звучал острый лед.

– Я тоже серьезен. Всегда.

– Не похоже. Ты говорил, что любишь меня – это правда?

– О да.

– Почему же? Что во мне ты любишь? Попробуй ответить, чтобы я поняла.

– Я уже говорил.

– На крыше отеля? Это не объяснение. А ведь дело в том, что ты элементарно не

представляешь себе, что значит – любить. Именно поэтому и Тесса не желает иметь с

тобой ничего общего.

Кулак Леонарда, спрятанный в карман плаща, сжался до костного хруста, но

Канаме, ничего не замечая, продолжала:

– Для тебя девушка только объект, добыча. Ты прячешься за стеной из сарказма и

утонченных манер – и физически неспособен открыть свое сердце. Да и есть ли оно?

Наверное, мама тебя в детстве не любила?

Внезапно и стремительно шагнув вперед, Леонард сжал ее плечи. В его хватке

была сила, неожиданная для столь стройного и худощавого, скорее, даже хрупкого

юноши. Канаме не успела даже моргнуть, как оказалась прижатой к постели, не в силах

вырваться. Леонард, глядя на нее сверху вниз, прошипел:

– Тогда позволь, я покажу тебе. Смотри мне в глаза.

– Пусти!..

– Смотри.

82

Его лицо приблизилось, заслонило все поле зрения. От обычного манерного и

элегантного выражения не осталось и следа – теперь там осталась только ярость. Все

инстинкты Канаме в ужасе кричали: «Не смотри, нельзя»!!!

Но, словно завороженная, она взглянула.

Аметистовая радужка, серые, тусклые, сошедшиеся в точку и лишенные света

зрачки. Оттуда, словно из черной дыры, хлынул океан мыслей, образов, звуков и

изображений. Хлынул, затопляя ее задохнувшееся в ужасе сердце.

Это был резонанс.

Словно пораженная молнией, Канаме вскрикнула и выгнулась дугой. Это не имело

ничего общего с тем, что она испытывала раньше. Намного мощнее, неудержимее и

страшнее. Дикий, яростный и мрачный поток.

Канаме со всех сторон окружал огонь.

Горящий коридор. Ядовитый дым ест глаза, не дает дышать. Языки пламени сквозь

дымную пелену кажутся призрачно-серыми. В уши настойчиво лезет плач маленькой

девочки. Чуть поодаль – беспрерывные оглушительные выстрелы, словно бьющие палкой

по черепу, яростные и кровожадные крики, стоны.

На их дом напали.

– Отведи их обоих в подвал, – приказал мужской голос.

– Зачем? Они все равно нас найдут!.. – в голосе плачущей женщины звучит

отчаяние.

– Джерри вот-вот примчится на помощь. Нам нужно продержаться всего десять

минут. Иди, Мария. Я буду держать южный фасад.

– Постой, Карл! Останься со мной!

– Не могу. Торопись.

– Пожалуйста, не уходи!..

Но мужчина не остался – он спешил, его ждал бой. Женщина, прижимающая к себе

двоих детей, прошептала едва слышно – без гнева, с бесконечной усталостью:

– Всегда… всегда так. Потому я и не смогла…

Да. Она не хранила верность мужу.

У нее были другие мужчины.

Внезапно в поле зрения вклинились другие картины. Вызывающие тошноту.

Сплетенные на белоснежных простынях тела, отвратительные голоса, слышные даже

сквозь плотно зажатые уши. Когда отец уходил в море, выполнять задания, доверенные

ему своей страной, эта женщина топила свое одиночество в пламени запретной страсти. О,

в глазах общества она оставалась безупречной, верной женой и любящей матерью – но это

была лишь лживая маска. Мальчик знал об этом. Его глаза видели все.

Выстрелы гремели все ближе.

Испуганная женщина, кашляя в дыму и задыхаясь, потащила детей за собой в

подвал, на ходу утешая их. Спустившись по каменным ступенькам, они оказались среди

гор старой мебели, садового инвентаря и прочего хлама.

Стрельба звучала прямо над головой, на первом этаже дома. Донесся звук падения

тяжелого тела. На лестнице загремели тяжелые ботинки – шаги незнакомцев, внушающие

животный страх.

– Прячьтесь, – торопливо шептала женщина – его мать – заталкивая

всхлипывающую девочку в деревянный сундук и прикрывая его старым одеялом. Шаги

звучали уже совсем рядом, времени спрятать второго ребенка – мальчика – уже не

оставалось.

Глаза женщины и мальчика встретились.

Канаме до последнего вздоха будет помнить уродливое и страшное выражение на

ее лице.

Отчаяние. Нерешительность. Неожиданно вспыхнувшая ненависть.

83

Этот ребенок знает. Знает о моей измене.

Он всегда обвинял меня. Молча. Он считал меня проституткой.

Поразительная проницательность, пугающий интеллект. Все – ради того, чтобы

унизить меня, презирать и гнушаться.

– Мама?..

Мальчик дернул ее за юбку, но женщина не ответила.

Прекрасное лицо, всегда такое безмятежное – сейчас, обращенное к собственному

сыну, оно страшно изменилось. Искаженное ужасом и перекошенное, со звериным

инстинктом самосохранения в глазах. Настоящее, не прикрытое благопристойной маской.

Это был совершенно другой, незнакомый человек.

Слов не было, только долгий взгляд.

Взгляд, в котором, как на ладони, были видны обреченность и безумие, толкающее

ее к последней черте. Она решилась.

Громыхнула дверь и чужие люди вломились в подвал. Блестящие вороненые