— Знал я ее, подтягивал…

— Так я и говорю: ее всякий мог!

Хохот обрывает разговор, весь вагон веселится. А я не думал ничего такого: Тамарка просто на меня смотрела, и все… Мне и в голову не приходило, что она… Со всеми!.. Такая дылда!.. Шея в веснушках, ноги как березовые стволы, вся в веснушках, а тоже!.. Никогда бы не подумал, если б Шевро не сказал!.. А я-то, дурак, стеснялся!..

— …Кругом вода, а черти воды боятся, как черти!

Она была у нас переростком, а что «готова», то это я знал по себе. Она все на меня смотрела… Как корова… Я ей нравился… Влюблена была… Только я не знал, что это так просто!..

Я, признаться, и сам поглядывал на Тамарку, когда приходил ее подтягивать… Но без пошлости. Она сидела на диване, выставив голенастые ноги, и слушала, как я «подтягиваю»… И смотрела… А я распалялся, задирая полы кургузого пиджачка, и говорил, говорил!.. А надо было…

— …завалил тот цыган бабу в лодке, а черт-то вместе с ним плывет, тихонечко на заднее сиденье вспрыгнул и ждет, что будет… Вот ей цыган юбку… Черт как увидал!.. Подумал: сейчас и меня заткнет!

Может, этим Тамарка меня и привлекала, что как корова?.. Это не то что Лена или Люба!.. Те как у Блока Незнакомка!.. А эта так, в низменном смысле. Как цыган — под юбку раз!.. Нет, Тамарка все-таки, кажется мне, была не такой. Она даже пыталась отравиться от любви… Ко мне… Когда я узнал, сразу побежал к ней… Но войти постеснялся… Ходил по улице, пока другие не явились. И смотрел на нее издали. Боялся увидеть какие-нибудь следы, как будто она вешалась. А она отравилась. Серой от спичек. Первая и единственная жертва в моей биографии… И открыла шею, как будто поняла мои опасения… Не такая уж глупая была!..

— …а черт прыг в воду: испугался, что и его сейчас паклей заткнут!..

Хохот покрывает последние слова рассказчика. Все укладываются спать. Вскоре вагон храпит, постанывая и посвистывая, а я вспоминаю Тамарку… Почему именно ее?.. Наверное, поразило то, что я узнал сегодня от Шевро… Меня она любила, была влюблена, смотрела как корова, а сама… «где хошь могла». Значит, совсем я дурачок!.. Не мог разобрать даже этого… И почему она теперь все время видится?.. Потому что здесь, в вагоне, все грубое, животное?.. И я тоже, хочешь не хочешь, становлюсь!.. Где хочешь!.. Всякий мог… Всякий… Только не я…

Когда меня вызывает директриса Мария Львовна, я решаю говорить правду, только правду! Она старая большевичка, политкаторжанка и не может простить нам, что в день рождения вождя мы собрались на вечеринку в честь Тамарки Орданской.

— Как можно допускать такое… Кощунство. Вместо того чтобы в школе, вместе со всеми… Он — лучший друг детей!.. Благодаря!.. Страна детства!.. Мамлакат… На Мавзолее… Цветы… Павлик Морозов…

Все это потоком, привычным потоком обрушивается на мою бедную голову. Конечно, если каждый день толкуют одно и то же, то запоминается. И становится как правило правописания или четыре действия арифметики. Только без вычитания, а лишь со сложением. И в школе, и дома. И отец тоже, а он абсолютно честный человек, зря говорить не станет. И комок подступает к горлу, когда видишь знакомые всей стране усы, эту улыбку, обращенную к тебе, лично к тебе!.. Потому что вождь всех видит… Обо всех знает. Даже о самом маленьком из нас. Недаром он снимается с Мамлакат — девочкой, которая так собирала хлопок, что заслужила честь приветствовать великого вождя на Мавзолее. И ты можешь удостоиться, если будешь себя хорошо вести!.. У нас в стране все доступно, потому что государство рабочих и крестьян. Мой папка из простой семьи, семьи парикмахера, а он тоже вождь!.. Маленький, но все-таки!.. И я его очень уважаю, а он — великого вождя. И так у нас все друг друга уважают. Пирамида такая — снизу вверх, и, соответственно, сверху вниз. Потому что великий вождь всех нас любит, как мой папка меня. Раньше царь любил своих детей и помещиков-капиталистов, а Сталин — всех… Одна семья…

— Как можно допустить даже такой мысль!..

Мария Львовна волнуется и путает род: мысль не он, а она…

Она, конечно, дылда с веснушками на ногах, но у нее песчинки в глазах будто водой смываются, когда она видит меня… Я отличник, но такой «шмендрик»!.. Самый маленький в классе…

— Как можно, имея святыню!..

Я хочу сказать, что мы подняли тост за вождя и всем налили в стаканы розового вина.

Мария Львовна оправляет на себе куцую блузку, она носит одну и ту же кофту чуть не со времен царской каторги и не понимает «как можно иначе?».

А Тамарка хватает меня за шею своими горячими руками прямо при директрисе, я вырываюсь, мне стыдно!.. Мария Львовна — старая дева, отдавшая всю себя делу революции!.. Все остальное — мещанство! А что уже говорить об этом!.. Просто совестно делается, когда представишь себе, что ты… С Тамаркой… А Мария Львовна в сырой камере!.. Мой отец тоже против мещанства. Мы должны вырасти здоровыми — физически и нравственно! И я, шмендрик, поверил!.. Даже курить бросил!.. Отец «пошухарил» нас, когда мы с ребятами спрятались в шалаше и стали сворачивать папироски из сухой бузины… В шалаше, где вожди скрывались от преследований царской охранки!.. Папа раздвинул ветки сверху и увидал эту картинку!.. Но он ничего не сказал, а вынул портсигар и протянул его нам:

— Прошу угощаться!..

И каждый день за завтраком, обедом, ужином:

— Закурим, сынок!

Пацаны с дедовской окраины живут совсем по-другому. Они курят, и девочки с ними. Базарные… Те, кто шляются по конному рынку в стоптанных туфельках с оборванными перепонками. Ждут, что кто-то угостит из барыша… Мороженым… Или еще чем-нибудь покрепче. И поведет куда-то… Об этом я даже думать боюсь!.. Я из иного, нового мира!.. Мы живем по другим законам, чем те, кто топчет грязь на конном рынке. Со временем все будут жить по-иному, по-новому. А пока некоторые еще торгуют своим телом, как до революции, — иначе зачем девчонкам ходить на базар и исчезать с парнями!.. Иногда даже старше их… Видимо, пока еще имеются бедные, пережитки будут существовать… Проституция, унижающая личность!.. Не достойная человека!.. При коммунизме такого не будет, все равны, одинаково обеспечены, и девушкам незачем будет уходить с парнями… Иногда даже старшими!.. Зачем?..

А Тамарка хватает меня своими горячими руками, и я ухожу с ней… В соседнюю комнату. И мы целуемся… Все целуются, когда играют в «бутылочку». Конечно, это мещанское занятие — крутить пустую бутылку: на кого она посмотрит горлышком и донцем, те и целуются… И мы с Тамаркой тоже. Потому что с другими стыдно, недостойно развитого человека, а с ней можно… Я ее «подтягиваю» — и таким образом!..

После вечеринки мы пошли по улице и забрались в шалаш. Совершенно случайно. Кажется, стал накрапывать дождик. И вот мы оказались в «халабуде», которую построили, чтобы играть в «индейцев» и «пиратов». Она пригибается — крыша в шалаше низкая, и нагибается ко мне, как будто крыша ее клонит… Верста, а не девчонка!.. Она трется щекой о мои волосы, перебирает пальцами челку:

— Какие у нас кудряшки!..

Очень противно говорит, но я терплю… Я ожидаю… Тамарка опускается на корточки, оголяя голенастые ноги в веснушках… Иначе не помещается… Дылда… В лунном полумраке не видно веснушек, но я помню, где они, пригляделся, когда «подтягивал». И чувствую, что ее кожа гладкая и холодная, как мрамор. Я знаю это, хотя не касаюсь, конечно, руками. Руки сзади, будто меня связали и ведут на расстрел. Состояние такое же, как если бы меня приговорили за подпольную деятельность… Мария Львовна кричала, что мы все «подпольщики!..». Какие могут быть подпольщики: против кого?..

Но меня никто не расстреливает, просто Тамарка опускается все ниже и ниже, и я не могу больше делать вид, что не замечаю, как умоляюще, «домиком» вздернуты ее брови… Тамаркины колени сжимают мои бока раскаленными клещами… Будто специальные щипцы держали на огне для пыток… Потому что это пытка: сидеть и не двинуть пальцем. И все равно мне не уйти от нее, от этого жаркого, потного тела!.. Мне стыдно, очень стыдно!.. А вдруг сюда заглянет отец!