Когда Тамарка прилетела в очередной раз и, заспешив к выходу, подставила мне щеку для поцелуя, я вспомнил мамины слова и как-то замялся…

— Брезгуешь?

— Не-е! — блеял я в ответ. Не умел врать. Совсем не умел.

— Веришь матери?

Откуда она знает про мамины допросы?

— Свекрови всегда кажется!..

Вот она о чем! Уже моя мама ее свекровь! Не заметил. Я снова пожал плечами.

— Не понимаешь. Потому что не нюхал настоящего.

Рихтер тоже говорит про настоящее. У него свое «настоящее», у Кольки свое, у Шевро тоже… Только у меня их много… Для одного… Для другого… То самое настоящее улетучилось. Испарилось. Никто и не вспоминал.

— Честное пионерское!..

Где оно, это пионерское! В заднице, как грубо выражается Шевро. Он совсем не похож на пионера, хотя, наверное, был? Все были. И Тамарка. И вот — сразу про свекровь, Как Колька со своею «лебедью». Один я не расту! Как был мальчишкой, так и остался… Мне хоть «кол на голове чеши»… Мать взрослая, Тамарка тоже, у них какая-то «взрослая» вражда. Может, и в самом деле, как невестка со свекровью! Но какая же мне Тамарка невеста? Смешно даже слышать!.. Все это где-то впереди… Сейчас не до того!.. Тем более Тамарка — и как мать могла только такое подумать!

— Пионерское, говоришь, киндер? А если люди правду брешут?

Правду нельзя «брехать». Черт знает что болтает Тамарка! Я ей «киндер»!.. Она, значит, взрослая — этот переросток, которого я когда-то «подтягивал»!..

— Я, конечно, для тебя все еще та самая дылда…

Я молча верчу головой: нет-нет!..

— Дылда, дылда!.. Дура девка!.. И для твоей матери тоже.

Опять я вынужден отрицательно качать головой, хотя Тамарка «брешет правду»! Как-то неудобно получается: я ее «подтягивал», а теперь она меня.. Только больше понимает в жизни.

— А что, я, может, теперь только и узнала, что — женщина!..

Я уже видел, как становятся женщинами!

— Шейнстэ медхен! Шейнстэ медхен[42] — это я! — Тамарка гордо вертится на высоких взрослых каблуках, которых я и но заметил.

— Они, немцы, понимают!

И этого я наслушался вдоволь!

— Кроме того: повидла!..

Я специально коверкаю язык, приближая его к Тамаркиному «уровню»…

— Дурак!.. Хотя и отличник… Ты на меня как на человека посмотрел?.. От тебя хоть сто лет жди, не дождешься!.. А я — дылда — тоже человек!.. И мне приятно слышать от настоящих мужчин: «Шейнстэ медхен!» Красивая девушка! Ты такого не скажешь! Не догадаешься… Для тебя я дура, переросток, дылда!.. А для него!..

Вот это и я заметил: уже не они, а «для него»! Значит, есть один какой-то немец…

— И влюбился, чего особенного!.. Поселили в нашу квартиру, ну и живет!..

Недаром мама на что-то намекала. Ей один знакомый говорил из Тамаркиного дома. Живет в подвале. А Тамаркин немец наверху. В соседней с нею комнате. Тихий. Спокойный. Образованный. На художника учился. Не отличник, конечно, как некоторые, но все же!.. И недоучился, потому что был не согласен… С чем-то… Плохо говорит по-русски, Тамарка не разобрала. Хотела только объяснить, что он к нам в Россию не добровольно явился, заставили.

А кто добровольно хочет воевать! Правда, если бы меня сейчас на волшебном ковре-самолете перенесли на ту сторону фронта!.. Я бы этих фрицев!.. Ишь ты, он не хотел!.. Они все не хотели!.. Будут потом говорить!.. А, собственно, если я хочу, даже очень, то почему им не желать?.. Воевать за своих, за немцев? Что тут такого?.. Но они напали первыми!..

Тамаркин немец сомневался. Им фюрер не так объяснял. Если бы они не выступили, мы бы сами!.. Ох уж эти немецкие сказки!.. И дылда-дура верит!.. Защищает!.. Он, видите ли, не стреляет, а только охраняет… Сторожит… «Брота» и повидла ему выдают вволю, так что ничего особенного, если он что-нибудь отдаст медхен. Шейнстэ медхен…

Она так потянулась, что я потом и под вагонными нарами не мог не вспомнить… Собственно, здесь такое и вспоминается… По ночам… Вокруг храпят… Рыгают… Портят воздух… Жрут… Разговаривают про баб… Но и тогда я уже посматривал на Тамарку, как на «бабу». Просто не решался притронуться… А вдруг она скажет, что думала обо мне «лучше»!.. Что я казался ей «умнее»… Так я сам по себе лучше и умнее… Это — по себе… Перед собой!.. А на поверку!.. Грубые свои сны я скрываю от ребят, от Шевро — этот в момент высмеет!.. Даже от Кольки. Не поймет!.. Он не виноват, что такой — окраинный!.. От него на километр несет грубостью… Примитивом… Мужиком… Он пахнет мужчиной, как и Шевро… Как все… Кроме меня, конечно…

— А что — я ему ужасно нравлюсь!.. Кому я была нужна?.. Как-то моя мама спросила у тебя, киндер: кому я нужна?.. И ты ответил, что… классу!.. Классу — значит, никому!..

А немец не распространялся про «класс»!.. Он лично был заинтересован… Ухаживал… Ужасно осторожно… Но как настоящий мужчина…

— Что еда!.. Это для него чепуха, обеспечивают! Он кормит и еще приносит… Разные красивые вещи…

Она, Тамарка, отъедается. А чулки как-то надела… Не при нем, конечно!.. Под чулками кожа становится гладкой-гладкой!.. Красивой… Все цыпки и прыщики пропадают…

Вот как: он ее чулками покупает!

— И платье притащил настоящее, взрослое… С оборочками… Вот тут оборочка, и вот тут… Очень красивое платьице!..

Уже и «платьице»! Была мещанкой, ею и осталась! Я не хочу прерывать Тамарку, пусть все выскажет, и тогда я закрою для нее нашу дверь!.. Он же берет у таких, как она, как я!.. Это же понимать надо!..

— А вот и нет!.. Все из фатерланда! У них там небольшое именьице. Пока он учился на художника, родители не признавали, а как стал солдатом, защитником…

Правильно! Сперва про долг перед родиной, отчизной, потом про…

— Рубашечка ночная просто прелесть!..

Про рубашечку ночную!.. Которая прелесть!.. За чулочки!.. За рубашечку!.. За повидло!.. И родители, немецкие помещики, пруссаки, наверняка помогают!.. И она, Тамарка… Наверняка!.. И как только родители смотрят на это!.. Недаром моя мама, даже моя!.. А что говорить о Тамаркиных!..

Ах, он отправил ее родителей отдыхать!.. Час от часу не легче!.. Какой может быть отдых, когда мы все здесь загибаемся!.. А Тамаркины родители, видите ли, находятся на отдыхе!.. Нашли время!.. Хутор у них там свой?.. Я так и знал, Тамарка из сомнительной семьи!.. И потом… Потом получается, что Тамарка одна со своим немцем!.. Одна!.. Во всей квартире!.. С немцем!.. Молодым, который говорит ей «шейнстэ медхен»!.. Еще бы, если она ему!..

— …издевается!..

Еще бы ей не раздеваться!.. Он ей и то, и это! И рубашечку, и чулочки, и родителей на курорт!.. А она…

— Родители отдыхают?.. Ты же знаешь, кто моя мама!.. Ты должен знать, она как ты… Как твой отец… Немцы угнали бы в бараки, если бы не немец… Спас!.. Помог!..

Теперь все еще понятней: она вынуждена!.. Из благодарности!.. Конечно, спаситель!.. Герой!.. Немецкий рыцарь!.. Викинг!.. Вот она и раздевается перед ним!..

— В том-то и дело, что нет!.. Этот малахольный принесет вещи и бросит в комнату!.. Как собаке… Или кошке… Домашней!.. Я ему все отношу!.. Аккуратно сложу…

Складывает! Значит, перед тем, как отнести, меряет? С этого все и начинается!.. И чем кончается!..

— А ничего не начинается!.. Ничего нет… Ей-богу, честное пионерское под салютом всех вождей!..

Это когда-то мы были с нею «под салютом вождей», а теперь она — с немцем!.. Я понимаю — работать: куда денешься!.. Понимаю, если заставили!.. Даже «кауфен-феркауфен» — понимаю!.. Мы с Колькой ходили… Но этот, в мундире!.. Немец то есть, одет в свое солдатское!.. Он — враг!.. А тут «шейнстэ медхен»!.. Это другое!.. Такое!..

— Ей-богу!.. Ты об отношениях подумал!.. Не было, говорю, никаких отношений… Напрасно боишься, мальчишечка!..

И она проводит пальцем по моим губам… Противно так… Тамарка поворачивается на высоких своих каблуках и улыбается мне как кинозвезда…

Марика Рокк… За двоих работает!.. Чечетку бьет…