Что можно подумать о моей бабушке с ее высшим бестужевским образованием, бабушке, которая учила меня, всех соседских детей и добровольно ушла на смерть? Таких, как она, было много, и все они шли так же, как она. Странно? Кажется, если множество людей думает одинаково, — это истина, но чтобы выжить, люди собирались в группы, кучки, кучи — в толпу. И вместе погибали.

Бабушка и тетя, которые жили в своей комнате, переехали в нашу. Так было удобнее, разумнее и даже, кажется, теплее. Мелочи, которые казались важными до войны, уже ничего не значили. Подумаешь, мама — бывшая жена бабушкиного сына? Ну и что, что бывшая? Когда голод и холод загнали нас в одну общую комнатушку, мы стали единой семьей. Правда, дядя Гриша, узнав о том, что мы съезжаемся, посмотрел на маму и почмокал своими толстыми губами: «Твоя дела, сосетка! Ой, твоя дела!» Он не одобрял этого. Может быть, потому что мама была единственным человеком во всей нашей семье, которая могла ходить на менку. Но бабушка и тетя давали для менки свои вещи. Они не ходили в село, зато давали тряпки, которых у них было больше, чем у нас с мамой. И все жили. Ели. Мы бы никогда не разошлись, хотя мама частенько ворчала: не слишком ли много иждивенцев у нее на шее? Когда она приходила с менки и растирала задубевшие ноги снегом, она ворчала от усталости и боли. Бабушка и тетя сидели при этом с поджатыми губами и делали вид, что не понимают, о чем идет речь. Она быстро отходила: мать была добрым человеком и ворчала потому, что очень уставала. Это все понимали, никто не сердился на ее ворчание, и мне нравилось, что у нас такая дружная семья.

Но в состоянии неустойчивости, в котором мы тогда жили, ничто не могло продолжаться долго. Казалось, что злой рок только и делал, что высматривал, каким бы образом отделить нас друг от друга. Дамоклов меч розни постоянно висел над нашими головами. Только не всегда мы понимали, что его острие уже прикоснулось к нам. Люди привыкли все объяснять логически, а происходило необъяснимое, алогичное. Раньше нам казалось: война — это что-то вроде игры, где все идет по заранее установленным правилам. Поэтому, когда немцы произвели разделение на «чистых и нечистых», люди тут же принялись выискивать причины. «Во всем есть смысл!» — говорили люди.

Бефель, который был обращен ко всем евреям города и требовал, чтобы они выехали в бараки за автомобильным заводом, люди толковали и перетолковывали на разные лады. И не только те, кого он касался непосредственно. Люди говорили: «Их пошлют на работы». Действительно, глупо держать несколько тысяч людей без всякого дела. Невыгодно самим немцам, которые всегда считались рассудительными и практичными людьми. Правда, в основном это были старики, старухи и дети. Молодые либо эвакуировались, либо воевали. Но среди оставшихся много хороших стоматологов, врачей, инженеров, учителей. А часовщики, а сапожники? И каждый с головой, которая работала как целая фабрика! И руки, которые шили обувь и шапки, когда еще и фабрик, кажется, не было.

«В бараки так в бараки! Лишь бы руки имели что делать!» — говорили эти люди, руками досказывая то, чего не мог выразить язык.

— Вот видишь, — говорила мне бабушка назидательно, как в детстве, — и мы кому-то понадобились! Я знала, что так будет. Я воспитала твоего отца, и он вышел в люди, я воспитала твою тетю, я еще за тебя примусь! Дай только дорваться до настоящего дела.

И она потирала сухие руки, будто немцы уже обеспечили ее работой по специальности. А тетя достала свой врачебный инструмент и диплом об окончании института. Она даже вздохнула с облегчением:

— Наконец-то пригодится!

По вечерам мы сидели всей семьей и вспоминали прошлое. Мы ели оладьи из перемолотой картофельной кожуры и вспоминали, как благодаря исключительной дедушкиной храбрости «безбатьченко» — человек без родителей и даже без фамилии — смог дать своим детям образование. Получалось, что все зависит от самого человека, от его способностей, от его рук. Выходило, что мои родственники с обеих сторон люди с головой и руками, так что особенно трудно было решить вопрос, как меня числить — по маме или по отцу? Словом, как в рассказе у Шолом-Алейхема, когда думают, как записать новорожденного: годом раньше или годом позже? Если годом позже, так он позже пойдет служить в армию, но зато позже вернется! А если записать его годом раньше, так он раньше вернется. И одно не приходило этим людям в голову — записать мальчика тем годом, когда он родился на самом деле! Где здесь логика?..

Точно так же рассуждали мои родственники с обеих сторон, думали, какая национальность будет лучше для меня, и одно не приходило им в голову: почему именно евреям надлежит переселиться в бараки за автомобильным заводом? Почему именно их — тех, кого немцы так откровенно ненавидели и презирали, — они решили трудоустраивать первыми? Прежде всех остальных, совершенно неустроенных людей. Что за странности? Люди уже расхаживали по берегам будущей братской могилы, но поняли это, только когда легли в ров. Они слыхали, что немцы уничтожают евреев. Но это не укладывалось в голове. Не ук-ла-ды-ва-лось! Самые глубокие старики, которые помнили, как было «за царя панька» (они жили на Украине и говорили как на Украине), уже привыкли, что люди делятся на красных и белых. На рабочих и капиталистов, коммунистов и беспартийных, фашистов и антифашистов. Так при чем тут евреи?

Нет, были, конечно, и люди, которые помнили, что такое погром. Эти меняли документы, прятались, исчезали. Куда угодно, только не в бараки, где почему-то собирают одних евреев. Нет уж, спасибо, мы постоим! Эти умели постоять за себя. Ночами уходили в глушь, в леса, наверное в партизаны. И вели они себя тихо. Как те, кто в самые первые дни уходили на фронт. Просто отправлялись в военкомат и получали оружие. Как оба мои дяди — с маминой и папиной стороны. Мамин брат был командиром, а папин брат, дядя Боря, — рядовым, даже необученным. Но и он не стал держаться за фабрику, на которой работал и имел «броню», — считал, что у него личные счеты с фашистами, и ушел на фронт в июне сорок первого. Он был немного похож на нашего соседа Давида. Об этом сходстве я подумал, потому что Давид снова появился во дворе.

Он возник неизвестно откуда. И даже не пошел посмотреть, что делается в его комнате. Он не отвечал на вопросы: «Ну как дела? Как жизнь? Что слышно?» Все знали, что слышно! И те двое, что пришли с Давидом, тоже. Они пошли «по хатам». Я, конечно, пристроился к Давиду. Хотелось посмотреть, что он будет делать. А он входил в квартиры тех, кто собирался в бараки за автомобильным заводом, садился на табурет у дверей и смотрел. Хозяева, собиравшие вещи, останавливали свою работу. В квартире у соседа Яшки Давид пнул ногой узел, и ватные одеяла бесшумно покатились по полу, только шелк шелестел. Давид показал пальцем на свой висок и что-то сказал. Я не услышал, что сказал Давид, потому что Яшка захлопнул дверь перед самым моим носом. И, может, правильно сделал, так как вместе со мной заглядывал в комнату и сапожник Федька, и его жена Клава. Потом дверь рывком отворилась, и вслед за Давидом вышел Яшка. Он надвинул на свой длинный нос фуражку с длинным козырьком — и ушел. Куда? Этого не знал никто. Давид с его длинной сгорбленной фигурой напоминал вопросительный знак, и разогнуть этот знак было невозможно. «Мешугас!»[21] — старуха в квартире Яшки продолжала сворачивать одеяла — она не могла уйти, как все другие старухи. Город охранялся патрулями из немцев и полицаев, а про бефель и про то, кого он касается, уже знали все. Было странно, что и в этих условиях люди исчезали: ведь за нарушение приказа обещана смерть. Верная смерть. А если уйти в бараки — еще неизвестно…

И в других домах и дворах осталось множество стариков, женщин и детей. Этим некуда было деться, они не могли бежать, прятаться, исчезнуть.

А потом, в день, когда бефель вступил в действие, они вышли на улицу с вещами и пошли в бараки. В нашем дворе сиротливо топтались на снегу две-три семьи. Они с трудом отрывали полозья своих саночек от снега, напрягали последние силы и выезжали на улицу. А там уже было много таких же, как они. К полудню дорога в бараки была укатана множеством саней, люди двигались быстрее, разогревались на ходу, одолевали встречный ветер. И на широкой улице имени Сталина было людно, как в праздник. На тротуарах стояли те, кто не ехал в бараки, а провожал своих знакомых и соседей. Люди тащили санки и уговаривали себя: если уж такая масса людей собралась вместе, то, наверное, все не так уж страшно, как казалось? Не могут же немцы, в конце концов, уничтожить всех!