Может быть, действительно Федосьевна не была санитаркой, а просто ходила в военном бушлате, «а хоч телогрейке»? Рассказывать о главной больнице Федосьевна отказалась; она здесь круглые сутки «вламывает», даже домой не ходит, когда ей другими делами интересоваться. И посоветовала спросить у Глазунова — «он в курсе дела». Спрашивать у Бориса Никифоровича я не решался. Он раз и навсегда меня от этого отучил.

Ничего о себе не говорила и Дина Осиповна Тумалевич. Стучала каблучками по больнице, как будто никакой войны и не было, а на все расспросы отвечала смехом:

— Вы мною интересуетесь, молодой человек? Видели в кино у немцев Марику Рокк? Эта актриса в фильме «Корра Тери» сразу двух сестер играет — одна у другой на голове стоит и при этом обе чечетку отбивают. Вот техника! Так вот я, как Марика Рокк, — сразу за двоих работаю.

Действительно, работала она много. И была разная: одна — со мной и Федосьевной и совсем другая — с Раппертом. Шефарцт к ней не очень благоволил, хмурился, когда встречался с ее кокетливой улыбкой, потому что сам был старомодно солиден, замкнут и серьезен. Но Дина Осиповна не обращала внимания на его недовольство, продолжала шутить и кокетничать. Федосьевна недолюбливала ее, говорила: «Пустыльга! Поло́ва[22] в голове!»

Бориса Никифоровича она часто игнорировала — шла прямо к немцу. Проходя мимо стола Глазунова, халатом сметала бумаги. Борис Никифорович молча собирал их и продолжал работать. То ли понимал, что через Рапперта она может ему навредить, то ли просто не обращал внимания на выходки Дины Осиповны. Все знали, что Рапперт хотя и хмурится, когда видит молодую докторшу, но пляшет под ее дудку. У нее даже пропуск был особый, потому якобы, что дома у Дины Осиповны оставался ребенок и она должна была часто наведываться к нему. У многих наших работниц были дети, но никаких привилегий они не имели.

«А для этой законы не писаны!» — говорили люди. Считали, что Рапперт только для отвода глаз шипит на Дину Осиповну, на самом деле она его любовница. Все замечали, как пялил немецкий доктор свои выпуклые глаза на женщин, долго смотрел вслед каждой, а, кроме Дины Осиповны, ни с кем не встречался с глазу на глаз. Правда, остальные женщины были одеты в старое тряпье, в телогрейки, на ногах носили развалившуюся обувь. Кирзовые сапоги стали пределом элегантности. В больнице судачили о муже Дины Осиповны, который служил в бургомистрате. Другие — о том, который был раньше.

— Богатый еврей, — рассказывала Федосьевна, — они все такие мужья, такие мужья, что и не передать! Нежные! Заботливые! Ну шо захочешь, усэ достануть! И усэ у симью, у симью! Руська женщина за им как за пазухой в Хрыста. Як наша Дина. И чого цэ вона з ним не вакуировалась? Темное дело…

Большинство считали, что Дина Осиповна просто «немецкая овчарка». Наша Аня Кригер тоже была «овчаркой». В глаза ей это не говорили, но за спиной шушукались. А она держалась вызывающе, даже песню напевала, которая у нас тогда была модной, на мотив из фильма «Большая жизнь»:

Кригерша пела тихо, тянула на одной ноте, и родинка под ее губой едва шевелилась. Она поправляла на плечах дареный Генрихом платок — все знали, что дареный, сама рассказала, — и глаза ее становились жалкими:

Она поднимала глаза кверху, как Сонька Золотая Ручка из кинофильма «Аристократы», и ухарски добавляла:

— А мне что, я своего дважды потеряла: сперва до войны, когда он нас с Аликом бросил. А в войну — насовсем. Одна я осталась, так что мне вздыхать? Помирать, так уж с музыкой!..

И смотрела на Клавку, жену сапожника. Та вздыхала:

— Твоя правда, Анечка! Одной мы веревочкой связаны. Ты вот немцу сапоги подаешь, а мы с Федькой их шьем. Я и себя не исключаю. Тоже при деле. Но посмотри, сколько нас таких? Все жить хотят, есть-пить. В прежней жизни твой Генрих или мой Федька разве считались мужчинами? А теперь кто с руками да ногами, хоть какими, уже и принц. Кто тебя ужином кормит, тот тебя и танцует. Так говорили когда-то. А теперь какие танцы, забьемся в свою конуру — и пей-гуляй. Немцы моего Федьку в ресторацию не пригласят, не может он танцевать: одна нога короче другой. Вот он и глушит потихоньку, в кругу семьи! Хромой пес. Если наши вернутся, пристрелят, как дворнягу. И меня, грешную, тоже. Так что живи, пока живется! Гуляй, Анечка! Твой Генрих тоже небось тебя по ресторанам не водит. Даже в этот солдатенгейм не приглашает!

— Почему же это вы так рассчитываете? — обижалась Аня. — Была я с ним пару раз. Не понравилось — жуть! Там же одни эти… Ну, дамы легкого поведения. Кошмар! До войны у нас в ЖЭКе таких на Колыму ссылали. Я Генриху категорически заявила: это для семейной женщины, такой, как я, просто невыносимо!

— Знаем, что заявляем! Загнал он тебя в угол, бротом глотку заткнул, не пикнешь! Скажи еще, порядочный попался — Алика не обижает. А так, что и говорить, не долго нам жить. Или эти придушат, или те постреляют…

— А что делать? Судьба! — вздыхала Аня Кригер.

У Дины Осиповны, по ее словам, тоже было безвыходное положение. Ребенок дома — чем его кормить, если не работать? Лучше бы, конечно, у немцев, но туда ее не возьмут из-за прежнего мужа. У немцев с этим строго. Она, Дина Осиповна, теперь всех, кто попал в ее положение, жалеет. И даже вспоминать о прошлом не рекомендует. Так она говорила, когда к нам в больницу привезли женщину с раненой ногой. Эта больная, или, точнее, раненая, зарегистрировалась у меня в книге. Дина Осиповна посмотрела запись и сказала мне:

— Это что такое? Ты куда смотрел?

И показала на графу, где проставлялась национальность.

— А что я мог сделать? Я намекнул, чтобы она что-нибудь придумала, а она как глухая — не слышит, что ей говорят. Гордая.

— Ты небось не был гордый?

Я пожал плечами: Тумалевич тоже значилась… белоруской!

— Да, белоруска. А какая разница? Все мы по-русски говорим, вместе живем. Евреи тоже руссы, только — чернорусы. Только имена свои и остались. Ида Яковлевна — ну и имечко! Сейчас же тащи ее сюда!

Я бросился бежать, догнал Иду Яковлевну и сказал, что ей приказано вернуться.

— Приказано?

— Ну, врач сказала. Пожалуйста!

— Эта вертихвостка?

Ида Яковлевна вернулась. Дина Осиповна села против нее, положила ногу на ногу и сказала:

— Я думаю, что мы с вами интеллигентные люди?

— Мы с вами? — пожала плечами больная. — Я вас не знаю.

— Но вы солгали. Согласитесь!

— Это относительно того, что была санитаркой? Но я действительно проходила курс… Так что можно считать, что санитарка запаса. Я думала, так будет надежнее.

— Нет. Вы вот здесь солгали. Сейчас же напишите правду! Сейчас же.

— Это правда. Больше я ничего… кроме… этого… Санитарки… или медсестры… Все путаю. Это почти одно и то же…

— Единожды солгавший, кто тебе поверит. Фамилия мужа?

— Захаров.

— Уже легче. Запишите, Владислав. Национальность?

— Я указала.

— Вы что, глухая? Я спрашиваю национальность вашего супруга.

— Не кричите, я не глухая. Он русский.

— Перепишите, Владислав. Или лучше вырвите страничку. Она назвала меня на «вы». Официально. И спросила: