— Имя, отчество?

И, не дожидаясь ответа, сказала:

— Ида — это вполне можно заменить на Лида. Как звучит: Лидия! А отчество можно будет сохранить. Святой Яков — тоже хорошо.

— Вы меня раздели. Я перед вами как без белья…

— Все мы под платьем голые, сказал кто-то. Пишите. Владик объяснит вам суть операции.

Она вскочила, запахнула полы коротенького халатика, и я подумал: почему она спасает Виленскую-Захарову? Может быть, сама была в этом положении? А может, потому что интеллигентка? Интересно. И сделала все при мне. Заботится о свидетелях? На всякий случай: придут наши, и выяснится, что она не просто «немецкая овчарка», она людей спасала!

Конечно, мои рассуждения были, в сущности, не моими, а почерпнуты из книг, но, как я и предполагал, Дина Осиповна постаралась выручить Захарову-Виленскую. Когда та немного поправилась, Дина Осиповна сказала ей:

— Все хорошо. Просто прекрасно. Вот только нога не гнется.

— Помилуйте, доктор, отлично сгибается.

— А я говорю: не гнется. Я врач или вы? Вам напомнить, где вы учились? Ну, где вы проходили военную подготовку? В училище?

— В училище, — повторила за ней Захарова.

— Наверное, в театральном?

— Откуда вы взяли?

— Когда вы лежали без сознания, и, между прочим, не где-нибудь, а на поле брани, при вас были найдены документы артистки театра Красной Армии, и, стало быть, вы кончали училище.

— Где? Где мои документы? Вы их присвоили?

— А иначе быть бы вам Виленской! Выбирайте.

— Вы уже выбрали за меня. Да, признаюсь, наш преподаватель Всеобуча говаривал: «Я готовлю из вас актрис запаса и медсестер действительной службы». Мы смеялись. Кто знал, что все так получится. Фронт. Плен. И вот — наша больница.

— Так гнется у вас нога?

— Спасибо, гнется!

— Опять за рыбу гроши! Неужели не можете сыграть! Да не передо мной, а перед Раппертом!

К шефарцту больных посылали на комиссию в сопровождении Дины Осиповны. Глазунов хмуро говорил:

— Пойдите, пошуршите там перед шефом…

— А вы не шуршите? Небось когда вам приказали выбросить наших раненых, шуршали!

— У меня было два часа на переезд. Ни минуты больше. К тому же Рапперт сказал, что можно взять с собою инструменты и прочее, включая халаты для больных и пижамы, если успеем в срок.

— «Медикаменты», «пижамы»! Не до людей было. Так и скажите, шуршали перед Раппертом!

— Теперь вы пошуршите.

— Я не за халаты и простыни. Я — за людей!

— Идите вы… — впервые вышел из себя Глазунов и чуть не выругался.

— Иду, иду!..

Через полчаса сквозь неплотно притворенные двери шефа можно было видеть, как Дина Осиповна рассматривала руки Рапперта и восхищалась:

— Вот руки настоящего доктора. Не в первом поколении, как некоторые, а потомственные.

За перегородкой у себя за столом хмурился Глазунов: он был врачом в первом поколении. Родители доктора только тем и были связаны с медициной, что собирали в свободное время лекарственные травы.

— Настоящего интеллигента сразу видно. Не убирайте, ради бога, руки. Я цыганка, могу предсказать вам будущее.

— Пока идет эта криг… все кругом темный. Раньше у нас было много будущий: футурум айне, футурум цвай… А теперь нет никакой…

— Ах, как с вами интересно беседовать. Но дела ждут. Сегодня на первое блюдо у нас санитарка. Простая русская санитарка. Вы забыли грамматику, а она — свое ремесло. У нас до войны плохо учили делу. Все больше общие науки, ну и, разумеется, самые общие знания. Так вот, санитаркой она перестала быть после травмы, а женщиной… Впрочем, сейчас увидите. Доктор большой ценитель дам! Я же чувствую, как вы смотрите: просто мороз по коже…

Глазунова коробило поведение Дины Осиповны, и он довольно громко прошептал:

— Перешуршала!

Говорил он так громко, что Дина Осиповна выскочила из кабинета шефа и устроила скандал:

— Быдло!.. Мужик несчастный!.. Прошу вас, шеф, посмотрите на эту ногу. Нога у больной… — Дальше она что-то говорила на латыни и закончила решительно: — Никуда не годится. Совершенно никуда!

— Может быть, оставлять при ваша больница? Фрау — санитарка?

— Ой, это же горе, а не санитарка. Что она понимает! Конечно, если господину Рапперту она приглянулась, как… то конечно!

Шеф воздел свои пухлые руки:

— Я не понимать, что такой пры-глянуться?

Дина Осиповна что-то шептала ему на ухо, шеф краснел, отдувался и говорил:

— Фуй! Как это можна такая сказать! Немецкий доктор есть галантин кавалер… Ви знайт отшень нехороший немеский слова…

Я знал, что никаких «отшень нехороших» слов, как у нас, у немцев не было, но, видимо, Дина Осиповна говорила что-то такое, отчего Рапперт краснел.

— Опять перешуршала! — ворчал Глазунов, когда она с победным видом выводила Захарову-Виленскую из кабинета.

— Зато левой ножкою правее, правой ножкою левее! — напевала Дина Осиповна и даже пританцовывала.

Она отдала Иде Яковлевне справку, подписанную Раппертом. Согласно этому документу Захарова Лидия Яковлевна была комиссована и направлялась на долечивание в родное село на Курщине.

— Почему на Курщину? Я москвичка! — недоумевала Захарова.

— Не знаете географии, Курск — по направлению к Москве. — Дина Осиповна поправляла резинку на чулке. Прямо при мне, не стесняясь. Наверное, не считала взрослым, мужчиной. Меня бросало в пот… А каково было смотреть на это Глазунову и Рапперту, когда она при них проделывала то же самое? Может быть, потому она никого и не боялась?

— Этим и мужа приговорила к себе, — рассуждала Федосьевна. — И первого. И второго. И еще пять приговорит! Вот увидите. Ей только в немецкой кабаретке танцевать. Ногами дрыгать! Рази ж воно доктор? Лили Марлен, как немцы поють.

— И приговорю! — смеялась Дина Осиповна, которая любила слушать всякие разговоры о себе. — Говорят, кто-то видел, как доктор Тумалевич сидела на коленях у самого шефа? Ну что ж, так было нужно. По работе. А что же мне, у вас на коленях сидеть? — Она демонстративно поворачивалась к Глазунову, в присутствии которого и вела разговор. — Так я у вас там не помещусь, милейший! Да и какой вы мужчина. Вот Рапперт, это да! Галантность. Одеколон из Парижа. Культура!

Ее рассуждения напоминали слова Ани Кригер и Клавы. Я уже привык слышать о том, что война есть война, она все спишет, двум смертям не бывать, а одной не миновать, и прочее, и прочее. В глазах у Дины Осиповны плясали огоньки. Как отсвет пламени чадных каганцов. Мне становилось не по себе. После истории с тетей Валей я плохо воспринимал такую откровенность. Дина Осиповна вела себя смело, даже нагло, но иногда приходила с заплаканными глазами, злая и вымещала дурное настроение на больных. Она могла сказать гадость даже Захаровой, женщине, которую она фактически спасла, провела через комиссию, подкармливала. Я сам слышал, как она привела в угол за аквариумом какую-то закутанную в рябой платочек девушку с макитрой сметаны.

— Больная! — сказала она Виленской строго. — Ешьте.

— Откуда это? Нет, я не могу принять такой подарок! У меня нечем платить. Нет, нет, не могу!

— Ешьте скорийше, бо мэни до дому йты! — глухо говорила дивчина, закутанная в платок до самых глаз. Она откровенно трусила.

Артистка стала есть сметану, залезая коркой хлеба в кувшин, давилась, чавкала, пыталась проглотить как можно больше, и при этом мямлила:

— А вы, Дина Осиповна? Не будете? Мне, право, неловко как-то…

— Ну кто же так ест? Нужно есть красиво. Не давитесь вы, ей-богу! Вы женщина, посмотрели бы со стороны, на кого похожи! А обо мне не беспокойтесь, меня Рапперт кормил сегодня шоколадом. Знаете, немецкий шоколад, как французский, горьковат на вкус. Не замечали?

Актриса смотрела на Дину Осиповну с немым изумлением, горбушка хлеба неловко торчала в согнутых, словно судорогой сведенных, пальцах. Дине Осиповне она была неприятна. Тумалевич отвернулась, полезла в свой ридикюль и достала деньги:

— Это вам на дорогу. Немного. На первое время. А благодарить не надо.