4.  Cura prodigi— попечительство над расточителем— также известна уже законам XII таблиц (fr. 1 pr. D. 27. 10). Позаявлению лиц заинтересованных (прежде всего, конечно, ближайшихродственников) магистрат, впоследствии претор, производилрасследование и, если признавал наличность расточительнойнаклонности, налагал на расточителя запрещение — interdictio. Обычная формула такого запрещениягласила: «Quando tibi (tu?) bona paterna avitaque nequitia tuadisperdis liberosque tuos ad egestatem perdicus, ob eam rem tibi eare commercioque interdico» («поскольку ты имущество отцовское идедовское расточительством своим губишь и ведешь детей своих книщите, по этой причине запрещаю тебе распоряжаться этимимуществом», Paul. sent. 3. 4а. 7). Как видно из этой формулы,запрещение первоначально касалось только имущества, полученного понаследству — «отцовского и дедовского», которое должно было перейтии к детям расточителя; но с течением времени запрещение былораспространено на всякое имущество вообще. Подвергнутый interdictioрасточитель ограничивался в своей дееспособности и ставился поднадзор куратора. Сам он мог заключать только сделки чистогоприобретения, для всех же остальных он нуждается в concensuscuratoris (согласие попечителя).

Кроме рассмотренных основных случаев попечительства, в болееразвитом римском праве мы встречаем целый ряд других, когда по темили другим причинам преторской властью временно назначаетсяпопечитель: например, curator bonorum несостоятельного должника;curator наследства, пока оно не будет принято наследниками; curatorventris для охранения интересов имеющего родиться ребенка ит. д.

Со смертью лица возникает вопрос о судьбе его имущества и вообщеего юридических отношений — требований, долгов и т. д.согласно нашим нынешним представлениям, в случае смерти имуществопокойного не распадается на свои составные части, а сохраняя своепрежнее единство, переходит к известным лицам — наследникам,которые и вступают во все правоотношения покойного, делаютсясобственниками его вещей, кредиторами и должниками по егообязательствам. Такой переход имущества в целом, такое преемство вовсей совокупности правоотношений, мы и называем наследованием.

Изложенное представление о наследовании, проникающее все нашесовременное право, в значительной степени обязано своей выработкойримскому праву, которое впервые формулировало и последовательнопровело мысль об универсальном характере наследственного преемства.«Hereditas nihil aliud est, quam successio in universum jus quoddefunctus habuerit» («наследование есть ничто иное как получение вцелом права которым обладал умерший»), говорят совершенноопределенно источники (fr. 62. D. 50. 17). Однако, идеянаследования, как универсального преемства, отнюдь не являетсяврожденной человечеству; она вырабатывалась в долгом процессеисторического развития и в самом римском праве она установилась,хотя и рано, но все же, по — видимому, не сразу.

Со смертью человека выпадает субъект прав; вследствие этого, сточки зрения примитивного правосознания, вещи, принадлежавшиепокойному, делаются безхозяйными, требования теряют своегокредитора, долги своего должника. Ни о каком наследовании, преемствне может быть речи: имущество покойного рассыпалось на своисоставные части, из которых одни (требования и долги) погибли,другие — материальные вещи, — как нечто никому непринадлежащее, могут быть захвачены всяким желающим.

Даже в римском праве мы встречаем отголоски этого примитивногопредставления. Мы знаем уже, что даже в позднейшем Римеобязательства из деликтов принципиально не переходили нанаследников; но мы знаем также, что древнейшими обязательствамивообще были именно обязательства из деликтов. Мы знаем далее, что вслучаях capitis deminutio требования и долги capite deminutus постарому цивильному праву прекращались, а capitis deminutio вдревнейшей своей стадии есть не что иное, как гражданская смерть.Наконец, что касается вещей, то любопытным в этом отношениипредставляется общее учение классических юристов о том, что res hereditariae, пока наследство не принятонаследником, суть вещи ничьи — « nullius in bonis sunt»(fr. 1 pr. D. 1.8) — и что, поэтому, захват их не составляет furtum — « rei hereditariae furtum non fit»(«непроисходит кражи наследства», fr. 6. D. 47. 19, fr. 69. D. 47. 2).Это положение не значит, однако, что захвативший наследственнуювещь в эту классическую эпоху делается его собственником (наследникможет ее виндицировать), но важно то, что самое понятие furtumздесь не применяется и захвативший не отвечает, как fur. Этоправило может быть понято только как переживание отдаленнойэпохи.

Но отсутствие наследования и расхищение вещей умерших мыслимотолько в самом примитивном социальном состоянии, когда обществопредставляет группу изолированных индивидов и не имеет внутри себяникаких более тесных ячеек. Положение меняется, когда возникаетпатриархальная семья и на ее основе патриархальный род. Индивидокружен теперь концентрическими кругами лиц, с которыми он связанединством происхождения и родства и которые ближе к нему, чем вседругие члены общества. Семья представляет тесный союз лиц,связанный общностью жизни, имущества и религиозного культа. Самаяпринадлежность имущества в значительной степени имеет характер семейной собственности: мы знаем, что вдревнейшее время земля считается принадлежащей не столькоотдельному paterfamilias, сколько семье, как таковой. При такихусловиях естественно, что в случае смерти домовладыки обезхозяйности семейного участка и всего того, что с ним связано, неможет быть уже речи: он еще при жизни домовладыки принадлежал всемпредставителям семьи. Религия и, в частности, культ предковпривносят новый мотив: загробное спокойствие умершего нуждается впостоянной заботе живущих, в аккуратном выполнении sacra; кому жеближе всего благо души покойного, как не его потомкам, и кто имеетнаибольшее право на его имущество, как не те, которые будут нестиэту заботу?

Под влиянием всех этих мотивов безхозяйность оставшегосяимущества заменяется переходом его к ближайшим родственникам. Но,как показывает история, с этим отнюдь еще не связан переход обязательстви в особенности долгов. Мыупоминали уже о случаях (capitis deminutio — например, arrogatio,conventio in manum), когда в римском праве переход вещей (кarrogator’y и т. п.) не сопровождался ipso jureответственностью по долгам. Конечно, развитие экономической жизнине может мириться с таким порядком: весь гражданский оборотнаходился бы при нем в зависимости от случайности (смертиконтрагента). Необходимо, чтобы ответственность по долгам следовалаза имуществом и переходила на наследников.

Римское право рано сделало и этот последний шаг, причем придалонаследственному преемству характер не имущественной толькоответственности наследством, а личной ответственности самого наследника—даже его собственным имуществом. Причиной этому явилось, по —видимому, старинное, выработавшееся на почве религиозных верований,представление римлян о преемстве личности. «Трансцендентноепредставление о бессмертии индивида в его потомстве было отправнымпунктом римского наследственного права» (Миттейс — Mitteis L. Romisches Privatrecht. I. S. — считаетпреемство в долгах результатом жреческого обычного права). Идеяпреемства личности не покидает затем римское право до самого конца,повторяясь в изречениях различных времен («Hereditas… personamdefuncti sustinet» — «В наследстве продолжается личность умершего»,fr. 34. D. 41. 1; «nostris videtur legibus una quodammodo personaheredis et illius, qui hereditatem in eum transmittit» — «По нашимзаконам некоторым образом считается одним лицом наследник и тот,кто ему передал наследство», praef. Nov, 48) и придавая римскомунаследственному периоду некоторые особые, яркие черты — например,невозможность отречения от наследства для sui heredes ит. д.