Он отложил салфетку в сторону.
— Я не могу больше этого выносить, Мими. И ты не можешь. — Он посмотрел на часы. — Мне уже пора.
Она стояла прямо и неподвижно.
— Конечно, пора, — сказала она.
— Мне пора одеваться, — сказал он.
— Одевайся, — сказала она.
Он встал, затянул ремень и направился в спальню. Она подошла к окну и выглянула, казалось для того, чтобы посмотреть, какая погода.
Она слышала, как он вошел в комнату, но она не обернулась. Потом шаги его замолкли, и она знала, что он стоит за ее спиной.
— Мими, — сказал он.
Она повернулась к нему, выпрямившись и откинув голову, холодная и надменная. И тут она увидела его глаза. Они уже не сияли больше весельем и уверенностью. Синева их затуманилась. Они стали печальными и смотрели на нее умоляюще.
— Послушай, Мими, — сказал он. — Неужели ты думаешь, что мне это приятно? Неужели ты думаешь, что мне хочется от тебя уезжать? Неужели ты думаешь, что я не жалею о том, что все так получилось? И это в те годы, — ну, словом, в те годы, когда мы должны быть вместе.
Он замолчал. Потом снова заговорил, но с трудом:
— Я не могу об этом говорить. Я даже не могу об этом думать… потому что иначе я не смогу работать. Но, если я не говорю об этом, это еще не значит, что я хочу делать то, что делаю. Я хочу быть с тобой, Мими. Мое место здесь. Ты ведь знаешь это, родная. Правда?
Он протянул к ней руки. Она бросилась в его объятия. На этот раз она уже не скользнула щекой по его губам.
Когда он ушел, она постояла минутку возле горшков с фуксиями, нежно дотрагиваясь До очаровательного бледно-желтого цвета чашечек, до восхитительных красных колокольчиков.
Зазвонил телефон. Она взяла трубку. Подруга спрашивала ее о Стиве, как он себя чувствует и как выглядит, просила, чтобы он подошел к телефону и поздоровался с ней.
— Он уехал, — ответила она. — Все отпуска отменили. Он не пробыл здесь и часа.
Подруга выразила сочувствие. Это же позор, это просто ужасно, это кошмарно.
— Нет, не говори так, — сказала она. — Времени действительно было мало. Но все было так чудесно!
КУЗЕН ЛАРРИ
— Нет, право, мне, честно говоря, чертовски надоели все эти разговоры вокруг Лайлы. Только и слышишь: «Ах, бедная Лайла это, ах, бедняжка-то». Если они хотят ее пожалеть… что Ж, я полагаю, мы живем в свободной стране, но могу только сказать: мне кажется, они просто посходили с ума. Я считаю, что все они абсолютно спятили. Если им непременно надо кого-нибудь жалеть, то пусть жалеют кузена Ларри. Почему они его не жалеют? Это хоть, по крайней мере, будет разумно. Послушайте, зачем жалеть Лайлу? Ей чудесно живется, ведь она никогда не делает того, чего ей не хочется. Вряд ли еще кому-нибудь живется так, как ей. И уж во всяком случае, она сама во всем виновата — ничего с ней не поделаешь: всему виной ее противный подлый характер. Ну, скажите, разве можно жалеть человека, если он сам во всем виноват? Ну разве это разумно? Я вас спрашиваю!
Видите ли, я знаю Лайлу. Знаю уже много лет. Я наблюдала ее чуть не каждый день; ну вы же знаете, как часто я гостила в их загородном доме. А когда часто гостишь у людей, их узнаешь очень близко. Вот именно так я знаю Лайлу. И мне она нравится. Честное слово, нравится. Мне Лайла вполне нравится, когда она держит себя прилично. Но когда она начинает сама себя жалеть и скулить, и соваться ко всем со своими вопросами, и портить всем настроение, вот тогда я выхожу из себя. Чаще всего она бывает вполне терпима. Просто она ужасная эгоистка. Эгоистка до мозга костей. А люди еще сплетничают про Ларри, что он живет в городе и бывает повсюду без нее! Уж поверьте мне, Лайла сидит дома потому, что ей так хочется. Она предпочитает рано ложиться спать. Я наблюдала это в течение многих вечеров, когда гостила у них. Я ее вижу насквозь. Попробуйте-ка заставить такую делать то, чего ей не хочется!
Честное слово, меня просто бесит, когда я слышу, как сплетничают по адресу Ларри. Вот пусть попробуют порочить его в моем присутствии. Нет, этот человек просто святой, настоящий святой. Прожить десять лет с такой женщиной и при этом остаться в живых и не заплесневеть — этого я просто понять не могу. Она не оставляет его в покое ни на секунду; вечно во все суется, вечно интересуется, кто что сказал и над чем это он смеется, и, о, скажите ей, скажите ей, чтобы она тоже могла посмеяться. А сама она из тех серьезных старых дур, которых ничто не может рассмешить, и шутить она не умеет, и тоже еще пытается кокетничать — ну на это уже просто смотреть невозможно. Бедный Ларри, ведь он такой остроумный и у него столько чувства юмора, и все такое. Мне кажется, она опротивела ему уже много лет назад.
И, если она замечает, что бедняге хоть на минуту с кем-нибудь стало весело, она… ну, не то, чтобы ревнует, — она чересчур самодовольна, чтобы кого-нибудь ревновать, — нет, у нее просто мерзкая подозрительная душонка и грязный ум. Так вот она не ревнует, а просто предпочитает портить всем жизнь. Из-за кого? Из-за меня. Ну, как вам это нравится? Ведь я знакома с Ларри всю жизнь, просто всю жизнь. Я зову его «кузен Ларри» в течение многих лет — это говорит о том, как я к нему отношусь. И в первый же раз, как я поехала за город погостить у них, она принялась допрашивать меня, почему я называю его «кузен Ларри», и я сказала: «О, я знаю его так давно, что чувствую себя вроде как родственницей», — и тут она вдруг стала со мной сюсюкать, старая дура, и сказала: ну хорошо, в таком случае мне придется тоже принять ее в семью, и я сказала — да, это будет чудесно или что-то в этом роде. И я пробовала называть ее «тетя Лайла», но это у меня как-то не вышло, и, во всяком случае, ее это не обрадовало. Нет, она просто принадлежит к той породе женщин, которые испытывают удовольствие от того, что они несчастны. Ей нравится чувствовать себя несчастной. Поэтому она всячески старается быть несчастной! Попробуйте-ка заставить ее делать то, чего ей не хочется!
Честное слово! Бедный кузен Ларри! Представьте, какую грязь сочинила эта мерзавка: пыталась приписать мне бог знает что только потому, что я называю его «кузен Ларри». Ну, я, конечно, не дала ей испортить наши отношения, я считаю, что моя дружба с Ларри выше всего этого. А он называет меня «радость моя», так как делал и раньше. Он всегда называл меня своей радостью… Ну разве трудно догадаться, что, если бы за этим что-нибудь крылось, он не стал бы постоянно в ее присутствии называть меня так.
Право, меня вовсе не трогает, что она меня в чем-то подозревает, — нет, просто мне ужасно жаль Ларри. Ноги бы моей в этом доме не было, если бы не он. Ведь он говорит… само собой разумеется, он в жизни не сказал о ней плохого слова, он из тех мужчин, которые плохого слова не скажут о женщине, раз уж она его жена. Так он говорит, никому и в голову не может прийти, что значит сидеть в загородном доме наедине с Лайлой. Главным образом поэтому я туда и отправилась. И сама убедилась. В первый же вечер она улеглась спать в десять часов. Мы с кузеном Ларри проигрывали старые граммофонные пластинки… Ну надо же нам было чем-то заниматься, а она не смеялась, не шутила, не делала ничего того, что делали мы, а просто сидела, словно аршин проглотив; и получилось так, что мне случайно попались старые песенки, которые мы с Ларри раньше пели и под которые танцевали, и все такое. Ну знаете, как бывает, когда вы близко знакомы с мужчиной, — у вас всегда найдутся какие-то вещи, которые вам о многом напоминают; и вот мы смеялись, и проигрывали эти пластинки, и как бы спрашивали друг друга: «Ты помнишь то время?» и «О чем это тебе напоминает?» — и так далее, ну так, как у всех бывает. И не успели мы оглянуться, как Лайла поднимается и заявляет, что мы, вероятно, не будем возражать, если она пойдет спать… Она так ужасно устала. И тут Ларри мне сказал, что она так всегда делает, если кому-нибудь весело. Ну, а когда она бывает вот такой ужасно усталой и в доме случайно оказывается гость — тем хуже для него. Такая ничтожная причина, как гость, для нее вовсе не помеха. Если она хочет ложиться спать, она идет и ложится.