Сохранилась история, которой верят по сию пору. Дородная женщина в Чикаго спросила мальчика - разносчика газет, почему шум. "Война", - ответил мальчик. "Это я понимаю, но с кем?" Вопрос был не так глуп. Рузвельт знал, что на США напали на Тихом океане, но продолжал наращивать американские силы в Атлантике.

Как свидетельствует Элеонора Рузвельт, 7 декабря 1941 года, "несмотря на все беспокойство, Франклин выглядел более безмятежным, чем на протяжении долгого предшествующего периода". Министр труда Ф. Перкинс также отмечает признаки облегчения после недель и месяцев неопределенности: на лице президента она прочитала "выражение спокойствия". По телефону Черчилль выражал свое удовлетворение. Позже он напишет: "Иметь Соединенные Штаты на нашей стороне было для меня величайшей радостью... Теперь я знал, что Соединенные Штаты погрузились в войну по переносицу и будут в ней до конца. Итак, мы победили в конце концов!.. Гитлер обречен. Муссолини обречен. Что касается японцев, то они будут стерты в порошок... Я пошел к кровати и спал сном человека спасенного и исполненного благодарности".

Восьмого декабря президент Рузвельт выступил перед конгрессом: "Соединенные Штаты Америки были внезапно и предумышленно атакованы". Рузвельт постарался сделать объявление войны кратким и выразительным. Его мысли лежали уже по другую сторону прежнего мира: страна входила в коалицию великих держав, которым суждено было сокрушить фашизм и установить новый политический порядок. Но входила она достаточно осторожно - Рузвельт не помянул в своей речи Германии и Италии (хотя на этом настаивал такой влиятельный член его кабинета, как Г. Стимсон).

Выступая чуть позже по радио перед нацией, президент Рузвельт назвал войну, в которую вступила Америка, "наиболее потрясающим предприятием в нашей американской истории". В эти первые дни самой популярной темой рассуждений президента было, что США воюют "не ради завоеваний, не ради места в мире, но за мир, в котором все дорогое для этой нации будет сохранено для наших детей". Президент скользил взглядом по карте, а из Лондона к нему по телефону прорывался Черчилль.

Наступала новая глава американской дипломатической истории.

И все же Пирл-Харбор путал планы Рузвельта. Вся его предшествующая стратегия была направлена на то, чтобы придать первоочередную значимость североатлантическому региону. А теперь конгресс СИТА объявил войну Японии, в то время как Берлин молчал. Если Германия и Италия не выразят прямыми действиями свое отношение к изменению обстановки на Тихом океане, тогда Америке придется переориентироваться на Дальний Восток. Германская пресса с восторгом описывала масштабы американских потерь, но Гитлер молчал. Ясно было, что он хотел видеть Японию воюющей с Советским Союзом. Если же та предпочла нанести удар на юг и связать руки англосаксам, это тоже, с точки зрения Берлина, было ценным приобретением. Но следовало ли поддерживать Японию всеми силами, учитывая, что сама она так и не решилась нанести удар по советскому Дальнему Востоку?

Действовал быстро в эти нестерпимо долгие дни только Черчилль. Пополудни 8 декабря британский премьер чувствовал себя вполне в своей тарелке. С трибуны палаты общин он ярко обрисовал путь Японии к войне на Тихом океане и закончил свою блестящую речь впервые вполне оптимистически: "Теперь на нашей стороне по меньшей мере четыре пятых населения Земли. Мы ответственны за их безопасность и их будущее".

Обе палаты британского парламента единодушно проголосовали за объявление Японии войны.

Но Берлин молчал. На традиционную пресс-конференцию в Белый дом журналистов теперь пускали медленно, служба безопасности тщательно проверяла входящих. Рузвельт не знал, какими мыслями он может поделиться с прессой в этот час смятения, стратегической неясности. Новости пока лишь обескураживали. Президент сообщил репортерам, что атакована крупнейшая американская база на Филиппинах - Кларк-Филд. Он призвал нацию к единству, но не мог сказать ни слова о самом главном: как США будут стремиться овладеть контролем над новой ситуацией. Вечером, выступая по радио "у камина", президент Рузвельт сказал, что у него для американской нации есть лишь плохие новости: "Мы потерпели серьезное поражение на Гавайях. Наши силы на Филиппинах претерпевают лишения... Сообщения с островов Гуам, Уэйк и Мидуэй противоречивы, но мы должны быть готовы к потере всех трех этих выдвинутых вперед позиций".

Президент не мог ждать сообщений из Берлина. Обращаясь к американцам, он сказал, что на протяжении многих недель Германия убеждала Японию, что, выступив, та получит "полный и постоянный контроль надо всем тихоокеанским регионом. Это их простая и явная большая стратегия... Ей нужно противопоставить подобную же большую стратегию. Например, мы должны понимать, что успехи японцев в борьбе против Соединенных Штатов помогают германским операциям в Ливии, что германские победы на Кавказе неизбежно являются поддержкой Японии в ее операциях против голландской Восточной Индии, что германское нападение на Алжир и Марокко открывает путь нападению на Южную Америку и Панамский канал".

Но Берлин продолжал молчать. Как сейчас определенно известно, сообщение о начале тихоокеанского конфликта было не единственной важной новостью для Гитлера. Именно в эти дни его армии, почти достигшие Москвы, стремительно откатывались в результате советского контрнаступления. Главной задачей было остановить отход ударных сил вермахта. Итоги битвы под Москвой уменьшали шансы на участие Японии в войне против СССР, но Гитлер стремился извлечь из нового обстоятельства - японского вступления в войну - максимум. Он надеялся, что Япония свяжет США в тихоокеанском регионе, давая Германии большие возможности в Европе, таким образом, Японию нужно было поддержать. Помимо прочего, Германия ничем не могла помочь Японии на Тихом океане. Следовательно, рассуждал Гитлер, объявление войны Америке не будет означать дренажа столь необходимых ресурсов. И, как отмечало окружение фюрера, даже в этот момент провозглашения союзной солидарности он не без презрения говорил о желтых, возомнивших себя равными белым. Что касается Америки, то нацисты всегда рисовали ее иудаизированной и смешанной с негроидной расой.

Все эти обстоятельства и соображения сфокусировались в речи Гитлера перед рейхстагом 11 декабря 1941 года. Узнав о Пирл-Харборе, Гитлер 8 декабря покинул Вольфшанце и отправился поездом в Берлин. В принципе, он мог игнорировать трехсторонний пакт, нарушать свое слово ему уже приходилось. Да и потом, если следовать тексту этого пакта буквально, Германия и Италия должны прийти на помощь Японии только в случае нападения на нее. Пирл-Харбор никак не был случаем такого нападения. Так и советовали некоторые приближенные, лишь Риббентроп колебался в выборе позиции. Большинство не хотело иметь США открытым врагом, их у Германии было достаточно.

Между 8 и 11 декабря 1941 года в Берлине шли ожесточенные споры. Согласно найденным в Нюрнберге документам, Гитлер сказал, что "главной причиной" объявления войны Соединенным Штатам было то, что те "уже топили наши корабли. Они стали мощным фактором в этой войне и своими действиями они уже создали ситуацию военного характера". Многие американцы с большим основанием считали действия Гитлера глупостью колоссальных пропорций: "Наконец-то наши враги с неподражаемой глупостью разрешили наши дилеммы, заставили отбросить сомнения и колебания, объединили наших людей для долгой и тяжелой работы, которую требовали наши национальные интересы".

Гитлер посвятил речь вечером 11 декабря отличию своих взглядов от взглядов Рузвельта. Он начал с иронии в адрес того, "кто так любит балагурить у камина, в то время как наши солдаты сражаются среди снега и льдов, кто является главным преступником в этой войне". Гитлер заявил, что он считает Рузвельта "таким же сумасшедшим, каким был Вильсон... Вначале он вызывает войну, затем фальсифицирует ее причины и одевается при этом в одежды христианского лицемерия". В этой речи было много оценок и сравнений. "Величиной с целый мир дистанция разделяет идеи Рузвельта и мои. Рузвельт происходит из богатой семьи и принадлежит к классу, чьи дороги в демократиях облегчены. Я был ребенком в маленькой, бедной семье и должен был пробивать себе путь трудом и изобретательностью". В мировой войне у Рузвельта была приятная работа, а Гитлер мерз в окопах; после нее Рузвельт вошел в число верхних десяти тысяч, а Гитлер спустился на дно бедности. От сентиментальностей фюрер быстро перешел к делу: Германия воюет за свои права.