— Скоро база, подъе…ся! Скоро база, подъе…ся!

При всех упражнениях в словоблудии никак не могу подобрать цензурный синоним беспаловскому выражению о том, что он тотчас же сделает с женой (или вместе с оной). Но зрелище сиё — любовный танец самца шимпанзе в отсутствии самки — зрелище само по себе неприглядное. Я поначалу жалел незнакомую мне молодую женщину — достался урод! И кто тебя, дурочка, замуж-то гнал? Неужто больше не нашлось никого — даже самого завалящего? А как увидел Тараканиху, подумал — так вам обоим и надо. Нет, братцы, согласен на любую половинку женщины — красивую или умную. Но чтоб ни одной — пусть с такой Таракан живёт.

Давал ему возможность исправить свой образ в моих глазах, но он ею не воспользовался. Подхожу как-то, говорю:

— Товарищ командир, научите с картой работать, девиацию считать, курс прокладывать.

А он:

— Зачем тебе?

— Хочу всё знать — все специальности на катере освоить.

— Ишь, чего захотел! Иди маслопупь (то есть масло под пайолами брюхом…).

И это отец-командир! Да таракан он стопроцентный — без скидок и поправок!

Теперь об экипаже.

Мой старшина Сосненко Николай Николаевич — замечательным хохол, родом из-под Симферополя. Самая главная его черта — разумность. Действительно, к чему напрягаться, бежать выполнять приказ командира, если он дурацкий. Хохол повернётся на другой бок, улыбнётся и промолчит. Таракан рукой машет:

— Ты, Сосненко, ленив до безобразия.

Но это была неправда. Просто он знал цену нашему командиру и всей его суете.

Работал в машинном отделении исключительно в белой галанке. Говорил:

— Мастер рук не замарает.

Но до мастера ему было далеко — дальше, чем до Китая пешком. Он имел второй класс по специальности, и, чтобы получить первоклассный значок, надо было гнуться перед командиром. А это, говорил Коля, ему врачами противопоказано. Вот и рисковал своей парадной формой № 2, намекая кому-то не очень умному, что давно созрел для присвоения высокой квалификации.

Был такой случай. Заловил меня командир в рубке и ракетницу суёт — почистить! Сел на комингс, чищу. Сосненко подходит, берёт у меня оружие:

— Гнёшься, собака. Сейчас выкину за борт, и пойдёшь ты в дисбат.

Махнул над леерами, а ракетница, как ружьишко охотничье переламывается и разбирается. Ствол от рукоятки отцепился и бултых в воду. Сосненко отдал, что осталось, руки в карманы, прочь пошёл, и не расстроился.

Беспалов летит:

— Где ракетница?

Я заикаюсь — так, мол, и так, обранил ствол в воду, товарищ командир.

Таракан брови сдвинул, усы ощетинил:

— Да ты… да ты, — говорит, — боевое оружие утерял. Тебя под трибунал следует отдать, и в дисбат на Русский остров отправить.

Я, конечно, расстроился — шибко в дисбат не хотелось. А Сосненко за ужином, как бы между прочим, говорит:

— Особист придёт, про сети спросит — что говорить?

Таракан аж подпрыгнул:

— А как он узнает?

Коля:

— Кто-нибудь скажет — кому нечего терять….

О чём это они? Вымотавшись после известной бури, ткнулись мы в платоновский пляж. Тут и 68-ой пришлёпал с правого фланга. Ребятам тоже досталось ночью. Командиры спелись и пошли куда-то, сказав, что за почтой — за газетами для политзанятий. Годки с обоих катеров сгоношились и с тушёнкой к известной старухе. Командиры раньше вернулись. Смотрят — нет годков. В кустах в засаду залегли. Боцман на мостик флажками жестикулировать — опасность, мол, осторожно! Трое годков возвращались с добычей, но не было среди них ни сигнальщика, ни выпускника одиннадцатой роты — ничего прочесть не смогли. Впрочем, в последний момент, почуяв опасность, припрятали преступный груз. Подходят.

Командиры:

— Где были?

— За сигаретами ходили.

Смотрят сундуки — в руках ничего предосудительного. Но Герасименко стреляный воробей, которого на мякине не проведёшь — пошёл и нашёл в песке трёхлитровую банку самогона. Сели на спардек — разбирать полёты. Так, мол, и так, говорят командиры, в базу придём — годков на губу, лычки с медалями к чёртовой матери…. Те пожимают плечами — на всё воля господня.

Вечером на линейку вместе пошли. Где-то на середине Ханки пришвартовались бортами и легли в дрейф. Командиры у Герасименко уединились. Первая смена картошку жареную в нашей рубке поглощает. Командиры соловые вылазят на палубу — где экипаж? Нашли. Герасименко метриста с баночки гонит:

— Ну-ка, поглядим, где мы сейчас?

Взял ориентиры по берегам, прикинул расстояние и испугался: давно мы в Китае — до Пекина рукой подать. Расцепились срочно и во все лопатки каждый на свой участок бегом. Только нам не повезло — сеть китайскую на винт намотали и ход потеряли. За похищенную в чужих водах снасть командира очень даже могли взять за шкварник.

Герасименко прискакал следующим днём на наш фланг и научил Таракана, как задницу спасти от наказанья. Вот мы подогнали ПСКа кормой к берегу и давай балласт на бак таскать. Тяжкий труд — расплата за известную глупость. Ладно, перетаскали — опустился бак, задралась корма. Винт показался — на нём обрывки шелковой сети, которая и к гребному валу припаялась. Надо в воду лезть, чтобы срезать. Но в мае на Ханке никто не купается.

Таракан мне:

— Включи душ.

Запускаю дизель-генератор. Его охлаждает забортная вода, которую и направляю по шлангу в гальюн. Нет желающих лезть в ледяную воду. Герасименко выносит вчерашнюю банку самогона — далеко уже неполную. Первый пошёл!

Мишка Терехов штык-нож в зубы и — бултых! С винта сопли размотал, выскочил — зуб мимо зуба. Герасименко ему полкружки самогона, шеф (кок) бутерброд с тушёнкой и луком. Мишка тяпнул и в душ. Вышел развесёлый такой. А уж коротышка Цындраков по грудь в воде, режет с валолинии прикипевшую сеть. Потом Сосненко, потом радист Оленчук.

Валолинию мы очистили, но экипаж перепился. Балласт таскать, а их мотает из стороны в сторону. Я сказал «их», потому что в воду не прыгал и самогон не пил. И боцман тоже. Кто-то ж должен быть на ногах и в трезвой памяти. Всю эту ночь втроём и бдели на линейке — командир за РЛС, боцман на мостике и я в машинном.

Вот о чём речь завёл Коля Сосненко за столом. Таракан чуть не на колени — родненькие не выдайте, миленькие не погубите. Простилась мне ракетница.

Вот какой головастый у меня старшина!

Вторым годком на катере был радиометрист старший матрос Цындраков, по кличке Цилиндрик. Это как раз тот случай, когда говорят: лучше иметь дочь проститутку, чем сына старшего матроса. Сергей призывался из Свердловской области. Наград имел скудно. Каким ветром ему соплю на плечо занесло, никто не знал. Потом узнали — стукачком оказался наш Цилиндрик. Клал особисту всех и вся. Сундуки — командиры катеров — его насмерть боялись. Особливо наш. Цилиндрик был комсоргом катера — отчаялся в связи с этим съездить в отпуск, но в партию вступить ещё надеялся. Поначалу мы с ним дружили, и он обучил меня работе на РЛС.

Теперь о второгодниках.

Леонид Петрович Теслик — боцман, первостатейный старшина. Родом из-под Симферополя, Колин земляк. Гонял на велике по асфальтовым дорогам Крыма и накачал мускулистые ноги. Был такой случай. У Вани Богданова движок на «Аисте» забарахлил — надо разбирать. Приладил он «крокодил» (ключ на 46) на гайку, рычаг из трубы присобачил — тянет-потянет, сдвинуть не может. Теслика зовёт. Упёрся Леонид ибн Петрович спиной в борт, ногой в трубу, даванул — и «крокодил» глистой свернулся. Рассказать — так вряд ли кто поверит, чтобы ванадиевый ключ спиралью…. Богданов его ветошью обтёр и сказал: «Экспонатом будет».

С Тесликом у нас было много общего во взглядах на жизнь. Например, напрочь отсутствовал стадный инстинкт. Каждый месяц приходили боцману посылки из дома — фрукты, сладости. Петрович ящик на стол — угощайтесь, а сгущёнку присланную (обычно две-три банки) — в карман. Имел грешный страсть — бдя на вахте, пробить две дырки и сосать сгущёнку из банки. Я в этом не видел криминала. А Мишка Терехов возмущался — ах, как это ни по-товарищески, ах, как это по-кулацки. И Цилиндрик ему вторил.