— Побдишь? — предложил Цындраков и удалился в пассажирку, свой персональный кубрик.

На боевом посту у меня работал дизель-генератор — делать там было нечего, кроме уборки, но я ещё утром в базе её спроворил. Сел в кресло метриста, включил РЛС, развернул картинку. Сразу обнаружил цель — в четырёх милях севернее. Хорошая засветка — как ПСКа.

— Смотри, боцман, — говорю — Гераська неподалёку шляется.

Теслик глянул на экран:

— Похоже, но не должен. Он сейчас в базе лодками торгует.

— Прям-таки торгует?

— Ну, может, на водку меняет. Что ему здесь делать? А ты понаблюдай.

— Я наблюдаю. Цель неподвижна.

— Ну, пусть себе — утром досмотрим. А если дёрнется куда — буди Таракана.

Из камбуза поднялся Курносый со сковородой жареной картошки.

— Хохла будил — ни чистить, ни жарить, ни есть.

Хохлом у него был Ваня Оленчук, который тут же и притопал.

— Слышь, Вано, — говорю. — Свяжись с 68-м — это они напротив сопки Лузанова болтаются?

Рогаль сходил в радиорубку, просунул в окошечко трубку от радиостанции «Сокол — МЗ» и вернулся в ходовую. В одной руке ложка, во рту картошка, другой рукой жмёт тангенту трубки:

— Шестьдесят восьмой, шестьдесят восьмой, я шестьдесят девятый, прошу на связь.

68-ой не отвечал, откликнулся 67-й:

— Шестьдесят седьмой на связи, — какие проблемы?

— Видишь цель на траверзе Лузановой?

— Вижу цель, вижу тебя, 68-ой из базы не выходил. Цель неподвижна, от линейки далеко, утром досмотришь. До связи.

Это был рыбацкий «Кавасаки». Ночёвка в Ханке на якоре им не разрешалась, и Беспалов скомандовал:

— Досмотреть судно.

Мы, в известном уже составе, спрыгнули на палубу сейнера.

— Да, брось, командир, — разводил руками капитан судёнышка. — Что у нас искать? Рыбки хочешь?

Таракан хотел. Рыбаловы кинули ему пять внушительных своих трофеев и куски льда. Мы уже вернулись после тщетного осмотра сейнера, разоблачились от амуниции, и боцман, присев перед пленёнными обитателями ханкайских глубин, намекал:

— Помнится, Антон хвастал, что был чемпионом Урала по чистке рыбы.

Таракан открыл дощатый ящик на юте:

— Картошку убрать, а в чемпионах пока не нуждаюсь.

Мы с шефом выгребли картошку из ящика и спустили её в двух мешках под пайолы на камбузе. Таракан сам любовно поместил рыбу в ящик и переложил её льдом.

— Зажилил, сука, — опечалился боцман.

Кавасаки утопал в Астраханку. Мы остались на якоре, осматривая в ТЗК берег и горизонт. На ночь включили РЛС. Сосненко вызвался отдежурить первую смену — то ли простил моё неучастие в воровстве, то ли не желал поблажки Цилиндрику. В два часа, как обычно на границе, поднял на вахту. Ну и я, в привычном режиме, скок в машинное и за уборку. Набрал обрез воды, масла, просочившихся под дюриты, грязной ветоши и вылез через спардек на палубу. Чтобы не говорили о загрязнении окружающей среды, а другого места, как за борт, для этих отходов на катере не было. Только вынес обрез за леера, чья-то рука из темноты цап за моё плечо.

— Погодь, — говорит Мишка Терехов. — Иди сюда.

Прошли на ют. Там уже боцман открыл ящик с командирской рыбой.

— Давай сюда, — тянут мой обрез.

Набирают клизмой (у шефа спёрли) содержимое и рыбам под жабры.

— Кавказская кухня для тараканов, — ликует Курносый. — Верхогляд под дизельным маслом.

Утром пришёл приказ — обследовать реку Верхний Сунгач. Таракан чертыхнулся и велел запускать двигатель. Как вошли осторожно в узкую речку, так и двигались, прощупывая каждый метр отпорником. В обед боцман забеспокоился:

— Может, повернём назад, командир?

Ночевать в теснине безлюдных берегов никому не хотелось. Но Беспалов отмолчался. А когда я сел на юте мыть посуду, приказал запустить двигатель, и мы пошли дальше кормой к Ханке. Что искал меж этих, заросших девственным лесом, берегов наш тупорылый сундук? Нарушителей? Себе славы, а нам приключений?

Наконец, за одним из поворотов берега разошлись, уступив место заводи в камышовом обрамлении. Боцман решил — пора, и крикнул критическую отметку на отпорнике. Командир тут же телеграфировал на БП-7 «Стоп» и положил руль направо. «Ярославец» плавно ткнулся в осколок земной тверди. Сейчас корму катера силой инерции занесёт немного вперёд, будет дана команда «Малый назад», и мы произведём поворот оверштаг — то есть ляжем на обратный курс. Манёвр вобщем-то не сложный и понятный. И долгожданный.

Но в этот момент из-за камышей показалась моторная лодка «казанка». В ней сидел человек, телогрейка которого была подпоясана патронташем. Ружьё торчало, опираясь прикладом о днище, цевьём о баночку. Это был смотритель заказника «Сопка Лузанова». Есть сама сопка, она даже на карте обозначена, только высится на берегу реки Сантахеза.

А, каково название? Будто её открыватели — испанские конкистадоры. В её заводях растут лотосы и тьма-тьмущая дичи. Место это однажды присмотрел бывший генсек Никита Хрущёв — страстный охотник — и учредил заказник «Сопка Лузанова» для себя самого. После того, как коллеги нагнали незадачливого государя, заказник этот национализировали и стали свозить сюда для развлечений известных людей, маршалов и генералов, а также космонавтов. Отсюда Ваня Богданов примчался голодный и навсегда поссорился со мной.

Кроме смотрителя в охотничьих домиках не было никого, и Митрич (так он представился) умирал со скуки, рад был любому гостю, даже такому малоизвестному, как мичман со сторожевого катера. Возвращался он из Спасска-Дальнего с рюкзаком, набитым водкой, и ящиком помидор. Причалил к нам, и отваливать не спешил. Перетащил рюкзак в каюту Таракана. Вскоре они выходили в гальюн в обнимку и пошатываясь. Впрочем, Митрич не гнушался и нашим обществом. Рассказал, между прочим, что всю войну прошёл в штрафниках, а великих людей государства советского насмотрелся, «как грязи».

Захмелевший Таракан расщедрился:

— Гацко, возьми в ящике на юте рыбу и свари на ужин ухи.

Я поймал боцманов взгляд и усмехнулся злорадно — что, отрыл кому-то яму? Теслику без ужина оставаться не хотелось.

— Митрич, а уток пострелять можно?

— Отчего ж — если умеешь. Здесь их, как грачей на погосте.

Шеф занялся рыбой, а мы вчетвером сошли на берег. Первым завладел ружьем Курносый — считал, что имеет на это право, как комендор. Его дуплет был неудачным, хотя подлетевшие утки только что на нос ему не нагадили. Вторым промазал боцман, третьим Оленчук. Я выстрелил и сбил одну. Боцман кинулся в воду и выловил мой трофей. Когда вернулся весь мокрый и в тине, ружъё снова было в руках Терехова.

— Отдай, — приказал Теслик. — Мне нужна дичь — выпендриваться будешь у своей пушки. Вторым в воду за сбитой птицей полез Ваня рогаль. Потом боцман заставил искупаться разобиженного Мишку. Спугнутая выстрелами водоплавающая дичь из окрестных заводей поднялась на крыло и стаями носилась над нами, надеясь, видимо, запугать непрошенных гостей кряканьем и свистом крыльев.

Мы расстреляли весь патронташ и притащили на борт четырнадцать уток. Темнело. Включили на юте наружное освещение и сели щипать, палить, потрошить дичь всем экипажем. Даже годки присоединились — Коле я успел шепнуть: «Не ешь уху», а Цилиндрику она не понравилась. Честно отужинал Гацко. Не разобрал вкуса пищи — сам ведь готовил — лёг спать, а точнее, переживать за своё профессиональное мастерство. Командиру с гостем достался почти весь ужин. Привкус испорченной рыбы и масляные разводья ухи притупились водкой. А мы развели на берегу костёр, сварили шесть тушек и потроха, заправили луком, лапшой и наелись досыта. Спать ложились, боцман растолкал Гацко:

— Светает, иди бдеть — твоя вахта.

Шеф промычал, что у него болит живот.

— Чёрт с тобой, — махнул Теслик и с трудом подтянул на гамак свою до крайности перегруженную брюховину.

Командир с гостем упившись, мы уевшись, бросили без охраны на произвол судьбы катер и её самую — нашу судьбу.

Похмелье было тяжёлым. Водка кончилась. Командир мучился животом (Гацко, кстати, тоже). Митрич оказался покрепче, но у него испортился характер. Был выпит его недельный запас спиртного, расстрелян весь патронташ. Боцман предлагал ему обработанную уже дичь, но старик отмахивался обеими руками. Требовал, чтобы пошли в Спасск за опохмелом — на «Ярославце», так как в «казанке» у него туговато с бензином.