Серов:

— Марин, ЧК занемог — поможешь?

— Что с вами? — она только бросила мимолётный взгляд больших серых глаз, у меня под ложечкой заныло: ай да Коржик, сукин сын — такую девочку…. Господи, да где же моё-то счастье бродит?

— Ангина, кажется, — говорю, и покашлял. — Глотать больно.

— Идёмте, — Марина развернулась в штаб. Я следом.

Вошли в полутёмную комнату медпункта — к косяку привалился, любуюсь. Ею, конечно. Марина в центр комнаты проходит, шубку расстегивает, поворачивается и решительным шагом ко мне. Притискивается грудь в грудь, лицом к лицу. От моих до её губ — два спичечных коробка. Меня в жар бросило. Ничего не пойму. Что за порыв души прекрасной? А она ещё тесней меня в стенку вдавливает. Нет, пора что-то делать — стоять безучастным ситуация не позволяет. Просунул руку под шубку, обнял за талию и губы к поцелую раскатываю. В это мгновение выключатель щёлкнул, и свет зажёгся. Марина прыг от меня:

— Вы что себе позволяете, старшина?

— Простите, — мямлю. — Я не правильно вас понял.

— Надеюсь что….

Марина собрала из шкафа каких-то пилюль, положила на край стола и отошла в сторонку, будто с опаской:

— Эти принимать, этим полоскать….

Вот такие пироги! Девушка к выключателю тянулась, а я ведь чёрте что вообразил. С другой стороны, зачем так сильно прижиматься? Думай, что хочешь.

Сашка Захаров, перейдя в годки, потерял страх перед командирами. Сундуки от его подначек и приколов только что не плакали. Правда, не всегда получалось, как задумывалось. Такой был случай. Дежурили по базе и решили скинуться на пару беленькой. Самого молодого послали за забор. Салага проворным оказался — кроме спиртного ещё и девицу не тяжёлого поведения прихватил по дороге. Справедливо полагая, что по младости лет его очередь к водке и телу женскому будет последней, затащил девицу в кабину дежурной машины. Захар с товарищем ждут-пождут, терпение лопнуло — наверное, залетел молодой под патруль. Решили приколоться. Тут как раз дежурный по базе позвонил — всё ли в порядке? Они с дежурным по части у оперативного по границе ошивались. Захар доложил — всё, мол, в норме, и селектор не выключил. А дальше спектакль. Сашка стаканом по графину:

— Ну, вздрогнули.

Товарищ:

— Твоё здоровье.

Потом кряки, ухи — хорошо пошла!

Дежурный по базе:

— Это что же стервецы там вытворяют?

И бегом на место службы. Мимо дежурной машины шёл, а там — звяк-звяк, дзинь-дзинь — кто-то машину раскачивает. Заглянул, ну и — картина Репина маслом — «Приплыли» называется.

С «пожарки» пересел Санёк на персональный УАЗик кавторанга Крохалёва. Начальник политотдела человек интересный, жена его — конфетка. За неё могу сказать собственные впечатления. Увидел летом на ремонте и заявил ребятам:

— Да будь я и кэпом преклонных годов, и то без унынья и лени детей зачинал бы с такою женой, как революцию Ленин.

Молода и очень красива. А главное — раскована до неприличия. Наш катер на слипе красовался выше всех зданий части, и до начала покрасочных работ эта дама приходила каждый день загорать. Боцман стелил на спардеке тулуп, она на него накидку, и принимала солнечные ванны в одних трусиках. Прикрывала груди рукой, заслышав шаги на палубе. А Мыняйла однажды заявил — прошёл рядом, она и не прикрылась. На что Оленчук заметил:

— Я бы задумался на твоём месте — почему это женщины перестали меня стесняться?

Однажды поехал кавторанга с Захаром на вокзал, Афродиту свою с курорта встречать. Крохалёв жену целует, из рук не выпускает, Санька чемоданы тащит. Загрузились в УАЗик, тронулись. Из вокзала мужик выскакивает и прочь сломя голову. Выбежал на проезжую часть и Захару под колёса — Саня по тормозам. Крохалёв к сбитому мужику. Тот из положения лёжа — бац! — кавторанга по роже. В ответ начальник политотдела ка-ак приложился…. Мильтон бежит. Скрутили мужичонку. Оказывается, сидели два кореша досрочно освобождённых в зале ожидания, в картишки на интерес перекидывались, ну и заспорили. Этот того ножиком пырнул и наудёр. Бежал, оглядывался и залетел «УАЗику» под колёса.

Это к тому, что Захар, как начал службу с приключений, так без них уже не мог. Преследовали они его, как тень в солнечный день. И не сказать, что Санька какой-то ёрный был или любитель их — обыкновенный сельский парень, романтичный и влюбчивый. Катаясь по городу с кавторанга или его женой, а то просто по их поручениям, очень скоро нашёл себе зазнобу и так увяз в сердечном влечении, что ни дня, ни часа не мог прожить вдали от предмета обожания. Зачастил Саня в самоволки. Попадался, конечно. Патрон его раз прикрыл, второй…. Лопнуло командирово терпение, вызывает к себе Захарку.

— Права на стол. На дембель поедешь, тогда верну.

И отправил Саню с глаз долой, в ханкайскую группу. Вернулся матрос Захаров в плавсостав, мотористом на ПСКа-68. Гераська во все лопатки хотел отделаться от тупицы Сухина. До Захарика он меня всё шепотком уговаривал — напиши, мол, рапортишко: хочу на 68-ой, а он его протолкнёт по инстанции. Обещал отпуск краткосрочный, но я ни в какую. Теслик видел и рассказал, при каких обстоятельствах мичман Герасименко полетел за борт в ту памятную ночь. Ударил он меня сзади, подло, в голову — только вовремя я наклонился к канистре с маслом. Знал бы — хрен стал спасать. На ханкайском дне тебе, сундук, самое место. Смотрю, слушаю, отказываюсь и думаю: подожди, Николай Николаевич, я злопамятный — ещё сочтёмся. Таракан уже ходит передо мной навытяжку, и тебя построю.

Герасименко сам к Атаману — мол, из Самохвалова прекрасный старшина растёт, а Агапова к нему. Кручинин решение всех кадровых перестановок отложил до начала навигации. А чтобы знать, кто есть кто, отправил мотылей — кроме дембелей, конечно — на сборы в бригаду. Приехали, заселились в роту малых катеров. Саня в первую же ночь к зазнобе через забор помчался, но вместо её объятий угодил к патрулю — прямым ходом в погранотряд и на губу. Пять суток ареста приказом комбрига — как раз к нашему отъезду освободится.

А я под бригадного механа Трухлявого залетел. Заспорили на тему аккумуляторов. Он не прав, а упирается — морда красная, слюна через стол летит. Мне бы уступить, но как вспомню муки в топливных баках, и не могу простить ему его тупорылости. Каптрираза уже зубами скрипит:

— Что, много знаешь?

Я и сам не прочь скрипнуть, смотрю ему в глаза:

— Достаточно.

— Может быть, но на мастера не тянешь.

И зарубил мне мастера по специальности, а представление от Кручинина было. Жаль.

Четыре дня отзанимались, на пятый пошлёпали строем с малыми катеристами в отрядный клуб на встречу с делегатом 25-го съезда КПСС генерал-майором Константиновым. Сидим в зале, ждём, а Захарка, под присмотром конвоя, курит подле кучи снега. Два погранца-губаря таскают дары зимы широкими лопатами, а он курит — думу думает, пуская клубы. Не хочется ему ехать на Ханку, так далеко от своей любимой. Неплохо бы задержаться в Дальнереченске, хотя бы на губе, но до нашего отъезда. И тут судьба, ему показалось, улыбнулась. Идут те, кого мы ждём в клубе — делегат, начальник отряда и комбриг. Видят картину снегоуборки, и очень она их удивила.

— Ко мне, — говорит генерал-майор старшему матросу.

Захар сигаретку в угол рта, руки в карманах, подваливает:

— Чё?

Вы, конечно, можете и не поверить — воля Ваша. Но Захар в молодые годы прыгал на дула китайских автоматов, а тут какой-то генерал, к тому же безоружный.

— Чё? — спрашивает старший матрос генерал-майора Константинова, отличившегося ещё подполковником в боях на Даманском.

У сопровождающих шапки над бестолковками приподнялись от вздыбившихся волос.

— Вы в своём уме? — спрашивает делегат съезда моряка-арестанта.

— Да, — отвечает Захарка.

— Ну, так примите надлежащий вид — перед вами два старших офицера и целый генерал.

Захарка не спеша забычковал окурок, сунул в карман шинели, которую застегнул на все пуговицы и крючки (ремни у арестантов отбирают), ткнулся ладонью в висок: