— Старший матрос Захаров — отбываю пять суток ареста за самовольную отлучку из части.

— И чего вы добиваетесь — другого наказания или медкомиссии на предмет…? — Константинов постучал пальцем по виску.

— Я здоров, — объявил Захарка.

Командиры и высокий гость посовещались в кругу, скинулись правами, полномочиями и добавили Сане ещё пятнадцать суток.

— Есть! — ликовал Захар.

Мы Константинова отслушали и к Белову с предложением — организуй, товарищ мичман, культпоход в кино. Отъезд завтра — чем вечер занять? Пошли. Купили билеты в городском кинотеатре, но фильм посмотреть не удалось. Подкатывает моряк со «Шмеля»:

— С малых катеров? Ханкайцы? Выручайте, герои. Партизаны бочку катят — надо бы ответ дать.

Надо — дадим. Про кино забыли, идём в скверик, где обелиск сооружён погранцам, погибшим на Даманском. Партизанами прозывались призванные на переподготовку запасники. Им лет по сорок, плюс минус туда-сюда. Одеты, кто во что горазд — старые шинели, бушлаты, даже ватники. Шапки мерлушковые неизвестно какого срока, ремни брезентовые — одним словом, партизаны. Подвыпившие. Нас, вместе с Беловым шестеро, да столько же местных моряков. А эти валят и валят. Думали, бой будет — стенка на стенку. А они нас в круг взяли. Переговорщики выдвинулись.

— Значится так, сынки — глаголет потомок Ковпака. — Штаны бы с вас снять да задницы пряжками отполировать. Но мы добрые сегодня. Скидывайтесь на выпивон и валите отсюда подобру-поздорову.

— Пить, дядя, вредно, — говорит наш, и как двинет партизану в кадык.

Тот упал и закашлялся. Завертелась карусель. Думаю, всё сделано правильно. Чего тянуть? Чего ждать? Когда они ремни на кулаки намотают? Кричу:

— Терпеть, мужики, терпеть!

Расчёт на то, что они мигом выдохнуться — упитанность, годы и спиртное скажут своё. Нам бы только первый наскок сдержать. Смотрю, Белов — высокий, мосластый, рукастый, ладонь, как две моих — совсем не обращает внимания на свору вцепившихся в него партизан. Схватит, кто поближе, поставит на расстояние удара, ахнет ладонью по уху — готов голубчик. Механ за следующего. Самосвальчика тоже терзают, а он кулаками садит так, что добавки не просят. Зё бьётся в окружении. Для меня это великий риск: завалят, уж не подняться — не та комплекция. Верчусь по скверику, как белка в колесе, в руки не даюсь. Через лавку прыгну и назад — встречаю зуботычами преследователей. Ещё лучше ногами получается. И не обязательно в пах или солнечное сплетение. Хороший удар (а ноги у меня тренированные) в коленную чашечку — и вертится партизан в снегу, завывая от боли. Жестоко, скажите, подло? Но ведь драка. Какие правила? Не увернись я пару раз от свистящих над головой бронзовых пряжек, читали бы Вы сейчас эти строки? Как сказать.

Как и предполагал, минут пятнадцать крутилась карусель, потом партизаны иссякли. Кто-то мира запросил:

— Кончайте, сынки, кончайте. Хватит, порезвились….

Нет, брат, победа будет полной. А ты беги — догонять не будем. Или рылом в землю — лежачих не трогаем. Ах, тебе гордость не даёт, ну, тогда извиняй и — бац! бац! Мы покидали скверик — все партизаны были повержены, кроме тех, кто убежал.

Дальнереченск — город маленький, и такая массовая драка не осталась незамеченной для её жителей. Слухи обывателей возвеличили нас в герои. Мол, горстка моряков привела в чувство орду напившихся и распоясавшихся партизан. Не было никаких обращений в правоохранительные органы, а стало быть, и преследований. Руководство бригады закрыло глаза на инцидент. Только командиры кораблей порой упрекали подопечных:

— Вот ханкайцы молодцы: и служат отлично, и за себя постоят.

И это было не совсем справедливо: моряки со «Шмелей» дрались отчаянно — сам тому свидетель.

Когда отъезжали, на вокзал Захарку доставили — отсидишь, сказали, в Камень-Рыбаловском отряде. Зря Санёк перед генералом выпендривался.

Последняя зима на Ханке запомнилась ещё одним обстоятельством. Кому-то в верхах показалось, что пограничники хилы здоровьем — надо им добавить физических упражнений. Приказом по округу ввели физчас. То ли сверху так и продавили, то ли уже на местах указивку разрулили — вместо утренней зарядки ввели этот самый час. Завтрак сдвинули — бегай, солдат, не отставай, моряк! А мы с первой часовой пробежки бунт подняли — никакая это не зарядка, а самая натуральная разрядка. Час отбегаешь спросонья и весь день квёлый — ни петь, ни плясать. Солдаты пусть себе носятся по утрам — на то у них и служба двухгодичная, а мы не будем заниматься во вред здоровью. Командиры сильно не брыкались. И вот, после завтрака и развода на занятия, мы брали футбольный мяч и шли на стадион. Сундуки внесли корректировку — сначала кросс три километра. Пробежав семь с половиной кругов, мы получали мяч и бились звено на звено. На обед переодевались в парадку, после — в сухую робу и опять на стадион. И так каждый день, каждый день, каждый…. К весне все без исключения бегали как графские борзые, и о футболе начали складываться понятия. Настолько, что решили сыграть матч века — дембеля против годков. Вопрос стал: за кого играть осенникам. Ну, со Шлыком и Захаром понятно — вода на поле. Из-за меня ожесточённо спорили обе команды. А мне угрожали, причём оба поколения.

— Могу судить, — предложил сам.

В спор вмешались сундуки, вызвавшиеся играть за молодёжь — они ведь тоже остаются. Меня определили к дембелям, и это решило исход поединка. Никто раньше не видел наш тендем с Валерой Коваленко — мы блистали у флотских. А зимой играли в разных командах, нейтрализуя друг друга. Теперь, объединившись, задали тон игре. Валера в первом тайме измотал защиту, а во втором три моих точных паса вывели его на ударную позицию, и в результате — три безответных гола. На трибунах Камень-Рыболовского стадиона, где проходила игра, бурно переживали немногочисленные болельщики — семьи командиров и зеваки случайные.

На следующий выходной отважились бросить вызов флотской команде. Они играли на первенство посёлка, у них немало было классных футболистов. А из нашей группы признавались только Валера Коваленко и я. Предложение озадачило Тюлькин флот. Нет, конечно, они не боялись нас, скорее наоборот — опасались игры в одни ворота.

На второй матч века трибуны были переполнены. Газон подсох. Весеннее солнце радовалось и радовало. Мы вышли в тельниках, флотские — в спортивной форме. После свистка они затеяли перепасовку в центре поля, пытаясь посмешить публику нашей неловкостью. Но мы кинулись вперёд, отняли мяч и забили гол. На две-три контратаки у славного КТОФа хватило сил, а потом они сдохли и едва передвигались по полю. Это особенно контрастировало на фоне нашего безудержного желания забить гол. Смех у публики возникал, когда кто-нибудь из наших нетерпеливых и стремительных форвардов отбирал мяч у Валеры Коваленко, желавшего блеснуть индивидуальным мастерством. Перебегали мы флотских по всем статьям. Забили одиннадцать безответных голов и повергли в величайшее уныние. Да здравствует командование славного КТПО, придумавшее физчас!

Ну и последняя тема той зимы — конечно же, любовная. Как без неё? Раз в службе нам не повезло, должны девчонки нас любить безудержно и часто. Закон, так сказать, сохранения справедливости. Поведаю историю, к которой до сей поры седых висков, не остаюсь равнодушным, частенько возвращаюсь в памяти и продумываю возможные варианты — а что было бы, случись это вот так? Впрочем, Вам это не интересно — слушайте исповедь печали.

Началась она прошлой навигацией, когда наши сундуки обнаружили на ПТН Белоглинянный скучающую красавицу и во все лопатки стремились на рандеву после ночного бдения на границе. Уходя вечером на границу или возвращаясь утром с линейки, проходили мимо манящих берегов Платоновки. Проходили, не задерживаясь. А с прибрежного взгорка однажды помахала нам платочком стройная фигурка. И потом каждый раз — утром и вечером, будто знала время нашего променада.

Как-то болтались на якоре в миле от берега, и вахтенный с мостика крикнул в раструб вентиляции: