— Правда, — спокойно ответил он, рассматривая халат, который оказался женским и настолько малым, что не смог бы удержаться на плечах.

— Я смотрела ваш фильм! Честно — смотрела… Здесь такие очереди были в кинотеатры, что вы себе представить не можете! Так, это вы?

Его постоянно раздражало это невежество. Он никогда не снял ни одного фильма, даже любительского на видеокамеру, и надеялся, что никогда не будет заниматься тем, что было ему неинтересно и незнакомо. Он только написал песни и музыку к кинофильму (правда, получив за свои скромные труды "Пальмовую ветвь" на Каннском кинофестивале). Но с кем бы он не знакомился, все спешили уверить его в том, что они смотрели именно "его фильм", словно он был актером, продюсером или режиссером… Лишь иногда, очень редко, ему говорили, что его знают по песням к фильму, по музыке, которую он написал, по песням, по опубликованному альбому.

Вместо ответа он спросил:

— Можно я обойдусь без халата? — И не дожидаясь разрешения, положил его на сестринский стол. — В какой палате лежит Гощак?

Но медсестра от восхищения была в таком состоянии, что не могла понимать вообще ничего.

— Я просто не могу поверить! — захлебываясь радостью, постоянно повторяла она. — Скажу девкам — не поверят же!..

— В какой палате лежит Анна Дмитриевна Гощак? — громко повторил он.

— Ой, — словно проснулась медсестра. — Вы, наверное, к кому-то пришли?

— Да. К Анне Гощак.

— К Гощак?!

— Что вас так изумляет?

— Меня? — переспросила девица и отвела в сторону глаза. — Лучше и не спрашивайте. О ней так много говорят всякого…

— Меня это совершенно не интересует, — отрубил он. — Какой номер палаты?

Медсестра хмыкнула, передернула плечами:

— Седьмая…

— Виталий! — позвала его женщина, которая только что вошла в отделение. — Я разыскала врача, который лечит Аню. Он с большим удовольствием встретится с тобой. Он говорил со мной через посредника — не мог лично. Он сейчас на операции, но обещал, что через полчаса закончит. Просил его непременно дождаться. Ты отложишь встречу с Ярославом Владимировичем?

— Да, Аня. — Он подошел к ней ближе и нежно поцеловал в щеку. — Спасибо тебе. Я буду тебе признателен, если ты позвонишь ему и объяснишь всё.

— Конечно, дорогой. — Она погладила его плечо. — Ты уже разыскал Аню?

— Да. — Он указал на медсестру, которая с интересом наблюдала за ними, не стесняясь демонстрировать свою досаду, когда стоящая перед ней пара обменивалась знаками внимания. — Мне любезно указали, что она находится в седьмой палате. Ты меня подождешь?

— Да, разумеется, — ответила женщина и осталась стоять у сестринского стола, провожая взглядом мужчину, который, осторожно отворив двери палаты, тихо вошел.

Медсестра, оценивающее щуря глаза, теперь рассматривала женщину, которая была одета с не меньшей, чем мужчина, элегантностью, была небольшого роста, полноватой, но той комплекции, которая даже полноту делала невесомой и немного хрупкой. Во взгляде женщины, когда она смотрела на Виталия, было столько нежности и любви, что медсестра невольно тяжело вздохнула. Возможно, услышав этот звук, женщина обернулась.

— Да? — коротко спросила она, словно очнувшись от глубоких и очень волнующих мыслей. И на какое-то мгновение медсестра уловила в выражении её лица боль и страх. И она поняла, как женщина, из-за чего.

— Это правда он? — в который раз, не способная избавиться от сомнений, спросила девица.

— Да, детка. Это именно он.

Медсестра секунду не решалась, но потом спросила, стараясь говорить тихо, как люди в страшной догадке:

— А вы… А вы кем ему будете?

К этому времени женщина успела повернуться к дверям палаты и с тревогой смотрела на них. После вопроса она снова развернулась к медсестре.

— Я ему прихожусь и секретарем и любовницей, детка. Просто очень трудно отказаться от такого человека, как он, поверь мне, пожалуйста. Он прекрасный любовник, я уже не говорю о том — какой он композитор, и насколько он богат. Просто мечта!

Такая прямая, даже немного нагловатая откровенность, демонстрация высоты своего положения, заставили медсестру опешить.

— Я просто так спросила, — опустив глаза, сказала она.

Женщина подошла ближе.

— Я все прекрасно понимаю, — произнесла она с той надменной снисходительностью, с какой говорят обычно старшие женщины с младшими, когда между ними возникает конкуренция за предмет обожания. — И понимаю даже больше, чем ты. Мы же обе бабы! И этим все сказано…

— А она ему тогда кто?

От этого вопроса лицо женщины стало словно сухим — черты лица заострились. Гнев блеснул в ее глазах.

— Она?.. Он ее любит, детка.

— Но…

Женщина приложила палец к губам.

— Тс-с-с-с… Но он мой. И закроем эту тему. У них ничего не может быть, так как у них было прошлое. — Вдруг она, совсем не к месту, улыбнулась: — Ты не угостишь меня чаем?

— Да, разумеется, — спохватилась медсестра, и извинительным тоном добавила: — Но он у меня дешевый и…

— Ты думаешь, что я привередлива? Ошибаешься, детка.

Анна слушала свою боль. Она никогда бы не подумала, что это занятие могло быть приятным. Никогда, но не сейчас. Мир вокруг нее колыхался и баюкал ее неуверенный и непрочный, временный союз с болью, которая никак не могла добраться до сознания женщины, защищенного полупрозрачной вуалью наркотика. Из-за этого боль, как представлялось Анне, ласкала берега ее сознания нежными волнами. В посленаркозном дурмане, после пережитого ужаса — моментов, когда твое тело рвет разъяренный клубок мужчин-извращенцев, а потом — пули, после наркоза, эта боль была сладкой потому, что она доказывала Анне жизнь, она определяла ее. Иногда вялой гримасой на бледном лице женщина улыбалась этому миру, который едва не покинула. Она помнила все до самых мельчайших подробностей, но пережитое сейчас представало в сознании женщины, как кинофильм… Иногда череда перематываемых в памяти событий разрывалась, и над развалинами, затянутыми сетью, скрывающей гадкое насилие, парил образ мужчины… Это был он. Возможно, что оно так и было на самом деле, тогда, когда она лежала на камнях, и какой-то частью сознания звала его на помощь. Моментами тонкая колышущаяся ткань воспоминаний прорывалась, и в образовавшуюся брешь Анна могла несколько секунд, а иногда и целую минуту, рассматривать реальный мир вокруг себя. Хотя все и плыло в глазах, намеревалось опрокинуться, соскользнуть в сторону, но она понимала, что находится в больничной палате. В такие моменты боль обжигала тело до невыносимости, словно предостерегая, что полное возвращение к реальности еще опасно и преждевременно, и Анна расслаблялась, позволяя своему сознанию мягко провалиться в страну прошлого, и с безразличием уставшего путника бродить по прошлым мирам своей жизни, рассматривать их, наблюдать за ними, но как сторонний зритель, а не непосредственный участник. Очень редко в такие моменты она испытывала слабое чувство сожаления о том, что не было, да и не будет никогда, возможности тогда, когда происходили те события, хотя бы на какое-то мгновение стать в такую же удобную позицию безучастного наблюдателя, увидеть ту или иную ситуацию глазами постороннего человека. Возможно, это бы позволило многое осмыслить по-другому и вовремя, а не сейчас, на больничной койке, с болью в простреленных животе и груди, и… Если бы все могло быть иначе. Всё…

Она знала, что он был оригинален во всем. И за это полюбила, потом полюбила за все остальное. Но то, что произошло в тот день, было для нее полной неожиданностью…

Она позволила своей неге, после любви, которая представлялись ей сказочной и почти невозможной из-за своего предельного уровня безумства, разлиться по телу, а прохладному воздуху, из раскрытого навстречу весне окна, ласкать разгоряченную поцелуями и ласками кожу. Он встал с кровати и ушел куда-то. Она уже привыкла за год знакомства с ним к части его странностей, и они казались ей единственно возможными в такие моменты. После близости он часто уходил, словно зная, что Анне необходимо остаться одной, совсем на немного, чтобы еще раз в памяти пережить эти сказочные мгновения, когда они были друг с другом. И за это она тоже его безмерно любила.